— Юленька, я тут всё посчитал! Если мы прямо сейчас откажемся от памперсов и перейдём на обычную марлю, ну как моя мама делала, мы за год накопим шикарную финансовую подушку!
Вадик расхаживал по тесной кухне с видом великого экономиста. На нём были домашние треники с вытянутыми пузырями на коленях, но вещал он так, будто учил жизни с экрана телевизора. Юля сидела на табуретке, укачивая семимесячного Лёшу, и не мигая смотрела на свой левый носок. Там, на самом большом пальце, зияла предательская дырка. Капроновые следки давно просили замены, но денег не было.
В семье с недавних пор царила модная «оптимизация бюджета». Вадик начитался модных каналов про инвестиции. Прозрел. Объявил жене в декрете, что отныне каждый скидывается на общие нужды строго поровну, а остальное — личный капитал. То, что Юлино «поровну» состояло из крошечного детского пособия, великого комбинатора не смущало.
— Вадим, марля протекает, — тихо сказала Юля, поправляя сползающего младенца. — Лёше нужны нормальные подгузники, у него на дешёвые аллергия. А ты вчера в аптеке снова чек проверял, возмущался, что присыпка подорожала на тридцать рублей.
Вадик театрально закатил глаза. Вздохнул. Достал из угла длинный чёрный тубус и с благоговением погладил его пластиковый бок.
— Юленька, ну сколько раз повторять. Мы должны оптимизировать траты. А ты всё транжиришь. Вот это, — он похлопал по тубусу, — не трата. Это, дорогая моя, инвестиция! Японский спиннинг из высокомодульного карбона. Инвестиция в моё ментальное здоровье. Я добытчик, я устаю, мне нужно восстанавливать ресурс на рыбалке. Понимаешь?
Юля понимала. Добытчик на прошлой неделе принёс с рыбалки три рыбки размером с мизинец, зато оставил в рыболовном магазине сумму, равную двум пачкам хороших памперсов. Внутри у молодой матери медленно закипал густой, тёмный гнев.
Утренняя прогулка с коляской по осеннему парку не принесла облегчения. Ветер гнал по аллеям жёлтые листья, Лёша мирно сопел под тёплым одеялом. Юля катила коляску и тихонько плакала, шмыгая носом. Колготки порвались окончательно.
— Чего сырость разводим, мать? Коляска заржавеет!
Громоподобный голос заставил Юлю вздрогнуть. На соседней лавке, раскинув полы необъятного драпового пальто, восседала тётя Тома. Женщина-легенда. Дама боевая, закалённая бухгалтерией лихих девяностых, а ныне старшая по подъезду и гроза всех местных коммунальщиков. Тётя Тома хрустела фисташками, метко бросая скорлупу в урну.
Юля не выдержала. Села рядом. И как-то само собой всё вывалилось: и про раздельный бюджет, и про марлевые подгузники, и про японский спиннинг для ментального ресурса.
Тётя Тома слушала внимательно. Не перебивала. Только золотые коронки изредка блестели, когда она раскусывала очередную фисташку. Когда поток Юлиных жалоб иссяк, старая бухгалтерша вдруг раскатисто, басовито захохотала. На соседнем дереве в панике вспорхнула стая ворон.
— Ой, не могу! Инвестор мамкин! — Тётя Тома вытерла выступившую слезу пухлым пальцем. — Раздельный бюджет у него, ты посмотри. Уоррен Баффет недоделанный. Ну, деточка, слушай сюда. Закон, вообще-то, писали очень умные люди задолго до этих ваших бизнес-тренеров из интернета.
Она наклонилась к Юле и заговорщицки понизила голос.
— Никаких скандалов. Никаких слёз. Значит так. Идёшь к мировому судье нашему, тут два квартала. Пишешь заявление на судебный приказ. Алименты! На ребёнка и на своё содержание до трёх лет. В браке вы или нет — государству абсолютно плевать. Поняла? А дома включаешь дурочку. Хлопаешь глазками. Кормишь его... ну, чем-нибудь полезным. Картошкой пустой. Денег-то нет!
Юля слушала, и глаза её медленно расширялись. Она тогда ещё не знала, какую разрушительную силу таит в себе этот простой народный совет.
Тайная операция «Возмездие» началась на следующий же день. Юля собрала ксерокопии паспортов, свидетельство о браке и метрику Лёши. Заполнила бланки. Отнесла в суд. Судья только понимающе хмыкнула, просматривая бумаги.
Дома Юля стала само очарование. Она ласково заглядывала Вадику в глаза. Соглашалась с каждым его словом про финансовую грамотность.
Вечером Вадик вернулся с работы голодный как волк. На столе его ждала глубокая тарелка. В ней сиротливо плавали куски разваренной картошки в бледном бульоне. Без мяса. Без зажарки.
— Это что? — Вадик брезгливо поковырял ложкой мутную жижу.
— Это, любимый мой, оптимизация бюджета! — Юля радостно всплеснула руками. — Я подумала над твоими словами. Ты такой умный! Зачем нам тратиться на свинину? Мясо съедается и исчезает. А картошка полезная, диетическая. Я прям на рынок сходила, по акции взяла мелкую. Сэкономила триста рублей! Представляешь, как наш капитал теперь вырастет?
Вадик слегка скривился, но марку сдержал. Раздулся от гордости. Мужик сказал — мужик сделал. Перевоспитал-таки транжиру-жену. Давился пустой картошкой, но кивал с видом сурового аскета.
Назревала грандиозная развязка. Приближался день аванса.
В пятницу Вадик сидел в своём офисе, чувствуя себя королём мира. Отдел продаж гудел. Мужики обсуждали планы на выходные.
— Вадос, ну что? — к его столу подошёл друг Серёга. — Сегодня скидываемся на шикарную баню с раками. По три тыщи с носа. Ты в доле?
— В доле, конечно! — Вадик вальяжно откинулся на спинке кресла. — Сейчас аванс упадёт, переведу.
Он с небрежной улыбкой достал смартфон. Открыл банковское приложение. Кружочек загрузки крутился долгие три секунды. Вадик смотрел на экран. Улыбка медленно сползала с его лица, уступая место смертельной бледности.
На счету было две тысячи сто четырнадцать рублей. Копейки.
— Э-э-э... — Вадик потряс телефоном, словно пытаясь вытрясти из него недостающие десятки тысяч. — Глюк какой-то. Система висит. Я сейчас, в бухгалтерию сбегаю.
Он нёсся по коридору, пугая стажёров. Ворвался в бухгалтерию без стука. В кабинете пахло кофе и старыми бумагами. За главным столом, похожая на монументальную статую Будды, восседала Марья Ивановна. Необъятная женщина в очках с толстой роговой оправой. Она неторопливо пила чай из блюдечка. Вокруг суетились девочки-расчётчицы.
— Марьванна! — взвыл Вадик. — Вы мне аванс не начислили! Ошибка в программе!
Марья Ивановна медленно опустила блюдечко. Поправила очки. Окинула Вадика таким взглядом, от которого у него похолодело где-то в районе желудка.
— Ошибочка, говоришь? — голос главбуха громыхал на весь этаж. Она специально повысила тон. Дверь в коридор была открыта. — Девочки, вы слышите? Ошибочка у нашего финансиста.
Она порылась в папке на столе и двумя пухлыми пальцами, как дохлую мышь, извлекла зелёный лист бумаги.
— Судебный приказ, Вадик! — Марья Ивановна зачитывала текст с нескрываемым ехидством, растягивая слова. — Об удержании алиментов. На содержание несовершеннолетнего ребёнка — одна четвертая доходов. Плюс твердая денежная сумма на содержание супруги до достижения ребёнком трёх лет. Итого сняли мы с тебя по закону, до копеечки. Что, Вадик, зажал деньги для жены? Государство-то, оно следит! Пришлось вмешаться исполнительной власти в твой, как его... портфель!
В коридоре кто-то хрюкнул от смеха. Девочки-расчётчицы захихикали, уткнувшись в мониторы. Вадик стоял красный как варёный рак. Позор был абсолютным, публичным и сокрушительным.
Домой Вадик не шёл. Он летел на крыльях праведного гнева.
Дверь в квартиру распахнулась.
— Предательство! — заорал он прямо с порога, срывая куртку. — Нож в спину! Развод! Я подаю на развод!
Из кухни вкусно, просто одуряюще вкусно пахло настоящим мясным наваром. Чесночком. Укропом. Юля стояла у плиты и невозмутимо помешивала в кастрюле густой, красный борщ. Рядом на тарелке лежали куски свежего сала и нарезанный бородинский хлеб.
Она повернулась к мужу. Лицо её было спокойным, как гладь горного озера.
— Борщ будешь? — ласково спросила она. — Ах да, извини. Это куплено на МОИ алименты. Исключительно для моего питания. Ты же у нас на самообеспечении.
Вадик захватал ртом воздух, поперхнувшись собственной яростью.
— Я сказал — развод!
— Замечательно. — Юля сняла пробу с ложки, прикрыв глаза от удовольствия. — Давай тогда делить имущество. Прямо сейчас запишем. Ипотека за эту двушку — пополам. Твоя старая ржавая «Тойота», которую мы купили в браке — пополам. Спиннинг твой японский, палатка, эхолот лодочный — тоже пополам. Пойду ножовку достану, распилим карбон.
Вадик сдулся. Как-то разом осел, словно проткнутый воздушный шарик. Про ипотеку он помнил. Про удочки — совершенно забыл. Пилить японский спиннинг было физически больно даже в воображении.
— Ты... ты чудовище, — пробормотал он, глотая слюну от запаха борща.
Началась неделя сурового выживания. Вадик пытался питаться на оставшиеся «карманные» две тысячи. Бюджет трещал по швам. Вечерами он приходил домой и с тоской заваривал себе дешёвую китайскую лапшу. Покупал сосиски «Красная цена», которые на вкус напоминали жеваный картон. Давился сухой, пережаренной гречкой без масла.
А рядом, за тем же столом, происходила кулинарная магия. Юля жарила румяные, истекающие соком домашние котлеты. Запекала курицу с румяной корочкой. Делала салаты со свежими помидорами. Лёша счастливо чмокал губами, уплетая дорогое фруктовое пюре из баночек, а попа его была надёжно упакована в качественные японские подгузники.
Вадик жевал свою картонную сосиску и смотрел на котлеты. До его воспалённого бизнес-блогом мозга начало доходить страшное. Раньше, когда бюджет был общим и зарплата лежала в тумбочке, Юля умудрялась кормить их обоих на три копейки вкусно и сытно. Она была настоящим финансовым магом. А он — просто жлобом с теорией.
Капитуляция наступила в субботу утром.
Юля проснулась от странного шума на кухне. Там что-то шипело, падало и тихо материлось. Она накинула халат, взяла Лёшу на руки и вышла из спальни.
Картина маслом. Вадик стоял у плиты. Руки по локоть в муке. На носу белое пятно. На сковородке дымился кривой, толстый, обугленный с одного края блин. А на кухонном столе высились пакеты из нормального супермаркета. Там была говядина. Сыр. Свежие овощи. Пачка хорошего сливочного масла.
Вадик обернулся. Вид у него был побитый, но решительный.
— Юль, — голос его дрогнул. Он отложил лопатку. — Идиот я. Начитался этих мошенников проклятых с их раздельными счетами.
Он подошёл ближе, неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Юленька, солнышко. Забери ты этот исполнительный лист, Христом богом молю! Марья Ивановна меня со свету сживает. Вчера при всём отделе спросила, не принести ли мне баночку с супом из дома, а то я похудел от инвестиций. Мужики ржут. Я зарплату полностью на твою карточку переводить буду. Всю. До копейки. Ты сама знаешь, как лучше.
Юля подошла к столу. Оторвала кусочек от кривого, неполучившегося блина. Положила в рот. Блин был непропеченным и пересоленным. Но это был самый вкусный блин.
Она улыбнулась. Потянулась и поцеловала мужа в измазанный мукой нос.
— Прощаю. Молодец, что осознал. Ошибки надо уметь признавать.
Вадик счастливо выдохнул, потянулся обнять жену, но тут же замер.
— Завтра пойдёшь к приставам, да? Отзовёшь бумагу?
Юля аккуратно вытерла руку полотенцем. Поправила сползшего на бедре Лёшку. Взгляд её стал удивительно похож на взгляд тёти Томы.
— Нет, Вадик. Бумага у приставов полежит.
— Как полежит? — у мужа округлились глаза. — Зачем? Мы же помирились!
— Ты же сам хотел финансовой стабильности и грамотности в семье? — Юля ласково погладила его по плечу. — Вот это, Вадик, моя личная финансовая подушка безопасности. Лежит себе в бухгалтерии, хлеба не просит. Законная гарантия, что ты больше не пойдёшь восстанавливать ментальный ресурс за счёт ребёнка.
Вадик открыл было рот, чтобы возмутиться. Посмотрел на пакеты с едой. На жену. На Лёшку, который радостно пускал пузыри.
— И потом, — добавила Юля, хитро щурясь, — тебе же полезно. Тонизирует! Заставляет держать себя в форме перед Марьей Ивановной.
Вадик обречённо, тяжело вздохнул. Почесал затылок, оставив на волосах белый мучной след. Повернулся к плите и принялся скрести лопаткой следующий блин, бормоча себе под нос что-то про сложный процент семейной жизни. Мир в квартире был восстановлен. Но теперь игра шла по правилам жены.