***
Они появились, едва первые лучи солнца коснулось развалин Тадмора. Пыльная буря скрыла их тени, а стук копыт поглотило стенание ветра в пустых глазницах полуразрушенных храмов. Смерть брата спасла мне жизнь. Ищейки халифа знали, как убить Мардука-сила. Они забили его палками потому, что клинок бессилен перед старшим сыном Аят-гуль. Руины укрыли меня от глаз убийц, но не уберегли от того, чей след привёл верных псов халифа в древний город.
Акиф ибн-Муктади. Если негодяи бывают великими, то именно таким следует считать этого багдадского плута.
– Клянусь пророком, ифрит, – шепнул он, – я отрежу твою рыжую башку, если ты издашь звук!
Острие кинжала у моей шеи не оставляло шансов в споре. Я молча смотрел как, корчась в песке, умирает брат, как шакалы халифа рыскают по мёртвому городу в поисках новой жертвы.
– Они идут сюда! – шепнул Акиф. – Преврати нас в камень, несчастный ифрит, или твоя голова упадёт в песок, прежде чем они войдут.
– А ты не боишься остаться камнем на века? – спросил я.
– Нет, – ответил он. – У меня есть предложение, от которого даже рыжий джинн не сможет отказаться. Ну же, превращай!
Пыльные камни приняли нас в свой тесный круг. Лишь ветер был способен распознать, где шершавый бок старины, а где навет.
Тяжела земля Тадмора. Миллионы людей и сотни джинов приняла она за века.
– Покойся с миром, брат, – уложив камень которым остался прохвост Акиф на вершину могильного холма, я собирался покинуть землю предков навсегда. Ничто более не держало меня в этих уединенных местах. Оставалось выбрать путь, которым последовать.
Полукровке трудно осознать себя. Кровь отца – человека, не позволяла мне укрыться от солнечного света в глубоком сосуде и дремать там века напролёт. От матери, гуль, мне досталось проклятие всякого джинна – неумение желать. Джинн лишь исполняет чужую волю, его собственные хотения скрыты от него самого.
В тяжелых раздумьях выбора пути, я три дня и три ночи просидел у могилы брата, но так и не решил в какую сторону отправиться. Тогда и вспомнил, что Акиф говорил о предложении, от которого я не смог бы отказаться, хоть и не являюсь его слугой.
– Говори, – разрешил я «камню».
– Верни мне человеческий облик, тупица ифрит! – тут же завопил Акиф.
– Зачем? – спросил я. – Камнем ты проживешь спокойную тихую жизнь, а человеком долго ли протянешь с твоим-то дерзким нравом?
– Верни сейчас же, глупый джинн! Иначе просидишь у этой могилы целую вечность! – снова завопил «камень». – Я, только я могу помочь тебе! А ты можешь помочь мне! Ну же, возвращай мне мой облик, зловредный ифрит!
– Ты плохой человек, Акиф. Грязь льется из твоих уст…
– Я не буду!.. – прервал меня «камень». – Я больше не буду! Вот увидишь! – взмолился он.
– Уговорил.
***
Мерзкое чувство, когда лишаешься работы. Сначала, будто тебя окатили помоями и не пускают обмыться, а после, вроде, и чистенький, и ухоженный, но никому не нужен. Совершенно никому.
Странно, но ещё вчера были какие-то планы на вечер, на неделю, на месяц, на будущее. Испарились, сгинули до единого.
Нет, последний хлеб без соли я не доедаю и мог бы себе позволить какое-то время не работать вовсе, но не могу. Привычка. Отсутствие дел меня томит, грызёт и мерно постукивает по темени молоточком напоминаний, – «никому не нужен, никому…». Работа – это наркотик, способ занять руки и голову, ежедневно стабильно в чётко очерченном, почти осязаемом русле.
Да, только у занятого человека могут быть какие-то планы, только он выкраивает время, потому хотелось бы эту тоскливую пору вынужденного безделья проскочить пошустрее.
Звонки друзьям, знакомым. Пока вакансий нет. Снова звонки.
Гадко-то как на душе!
Много, оказывается, в рабочее время людей в парке! Не о мамашах с детишками речь, не о старичках с газетками и тросточками, не о бабушках с внуками, нет. Молодые здоровые парни и девушки, средних лет мужчины и дамы. Их фирмы тоже лопнули? Они в отпусках? Просто бездельничают?
Аттракционы открыты. Комната смеха вот, тоже дверь распахнута. Заходи, кривляйся, ухохатывайся.
Туча заходит. «Пусть сильнее грянет буря!». И грянет, и, похоже, надолго! Надо бы где-то «укрыть тело». Хотя бы в шатре-кафе «Утёс».
– Кузьма, осторожно! – женский голос сзади.
Поздно. Пластиковый автомобильчик уже наехал мне на ногу.
– Извините ради бога! - мамаша смутилась, а Кузе хоть бы хны, он крутит педали, вертит рулём, надувает щеки и брызжет слюнями «урчащего мотора». Характер будущего таксиста обретает очертания.
– Пустяки. Редкое нынче имя – Кузьма.
– В честь деда, – больше разговаривать некогда: юный автолюбитель явно наметил новую жертву, Кузькина мать заторопилась.
– Молодой человек, вам билет нужен? Дешево отдам. В полцены! – Парнишка. Похоже, школьник ещё, или первокурсник. Щупленький кучерявый очкарик, классический «ботан». Под носом реденький пушок едва проклюнувшихся усов. Хочет казаться старше, взрослее.
– Куда билет-то? – интересуюсь.
– Гипнотическое шоу ибн-Хатаба. Вот, – парнишка кивнул в сторону пёстрого павильончика с надписью «Летний театр».
– Что, не пришла? – спрашиваю.
Промолчал, с ноги на ногу потоптался, глаза спрятал.
– А вдруг опаздывает?
– Звонил, – с хрипотцой пробурчал парень, будто ком в горле мешал ему говорить. Обидела, похоже, подруга, бедолага едва не захныкал.
Запах дождя, тоска неуёмная, свободного времени хоть отбавляй, разорённый кинутый студент с ненужным никому билетом. Минут на сорок крыша над головой обеспечена, поглазеть от безделья на ненавязчивое шоу заезжего Хатабыча, халява, опять-таки. Почему бы, подумалось мне, и нет.
– Давай свой билет.
Вовремя. Редкие тяжёлые капли, как многотонные снаряды зашлёпали по песку, поднимая пыльные облачка: соразмерные, конечно. Впрочем, не прошло и минуты как в прожилках тротуарной плитки поселились вспененные ручейки.
Внутри павильон казался больше, чем снаружи. Довольно просторный зал с проходом между рядами в ширину парочки, ещё не осточертевшей друг другу. Сцена – винтажный деревянный настил, явно не один десяток раз крашеный коричневой краской. Занавес тоже раритетный, давно забывший изначальный свой цвет. От него несёт пылью и нафталином.
Зал наполовину пуст… или полон, но люди всё ещё подходили. С зонтами и без оных. Сухие и вымокшие. Дождь собирал-таки публику. Билеты оказались без мест, по принципу – «кто первый встал, того и тапки». То есть, стул. Я сел с краю у прохода в четвёртом ряду.
***
Акиф долго держался за поясницу, ныл и скрипел зубами песню старой арбы, но не проронил ни единого слова потому, что, вернув прохвосту облик, я связал до срока его грязный язык.
– Рассказывай, - разрешил я, когда Акиф немного размял кости.
– У-у, шайтан! – первым делом изрёк он.
– Если это всё, что ты хотел сказать, то…
– Не-е-ет! – запротестовал Акиф. – Я, понимаешь! Только я могу помочь тебе! – забормотал он скороговоркой. – Там, далеко, за Бахр-аль-Хазаром, раскинулась бескрайняя плодородная равнина. Там ты найдёшь и убежище, и славу! Владыка степей любит джиннов. Твои братья возводят потрясающий воображение дворцами, минаретами и церквями город. Все джинны вселенной собрались там и снова счастливы, как некогда были счастливы здесь, на этой земле, создавая величественный Тамдор для несравненного Сулеймана.
– У царя Соломона был дарованный повелителем всего сущего перстень, которым он подчинял своей воле моих предков! – сказал я. – У владыки степей есть перстень?
– У Великого хана есть всё, что возжелает его душа! – выпалил он, но тут же поправился: – А перстня нет. Джинны работают добровольно, создают красоту…
– Чего ты хочешь? – отмахнулся я от глупого вранья.
– Три желания, – сразу выпалил Акиф.
– Два, – сказал я. – Если твоими устами владеет истина.
- Э-э, зачем торгуешься, слушай! – воскликнул Акиф. – Положено три, делай три!
– Первым желанием я отправляюсь с тобой на равнину, – пришлось мне пояснить этому плуту. – Остаётся два!
- Э-эй, это было твоё желание! – не согласился Акиф.
- Джинн не может желать! Два! – для наглядности я показал на пальцах.
***
Дождь выбивал на крыше чечётку, по телу пробегал озноб, тихая инструментальная музыка и монотонное вещание гипнотизёра о скрытых возможностях мозга и организма погружало публику в полудрёму.
Начался отсчёт: «раз, два, три… десять», всех попросили представить очертания некого города вдалеке, постепенно приблизить рождённую воображением картинку, мысленно пройтись по улицам, бульварам и проспектам, всмотреться, вслушаться…
В зал лёгкой поступью спустилась ассистентка: эдакое воплощение античной богини или дельфийской девственницы. Вся в блёстках, аки новогодняя елка. Она приглядывала «жертву» начинающегося шоу: того, над кем можно ставить опыты. К своему удивлению девушка никого не выбрала. Она растеряно зашептала что-то в гарнитуру, снова оглядела зал с надеждой, но увы, «гуляющих по улицам» воображаемого города не нашлось. Вокруг царствовала зевота и ожидание заплутавшего где-то чуда.
– Мужчина! – вдруг заявила мне «античная» барышня с гарнитурой. – Шоу приносит свои извинения, но вам необходимо покинуть зал.
– Мне?! – удивлению моему не было предела.
– Да, вам. Вы мешаете… Непроизвольно, конечно.
Я посмотрел на неё, на хлещущий по стеклам ливень.
– Но!.. – выдавил из себя, гася вспышку гнева.
– Пройдите за кулисы, – доброжелательно зашептала «эллинская пифия». – Вам всё объяснят и вернут деньги.
– Но!.. – снова возразил я, но уже, скорее, обиженно: неужто выгонят под дождь?
– Побудьте там, пожалуйста. – Девушка виновато улыбнулась.
***
Широкая, неуклюжая на вид фелука с головой птицы на носу стояла у причала. Судя по тому, что гребцы уже сидели прикованные к скамьям, посудина была готова к путешествию. Корабельщик, толстый с широкой бородой огуз в синей чалме и полосатом кафтане, что-то объяснял голопузому арапчонку лет десяти-двенадцати.
– Увижу бога – дирхем, увижу золотой дом – ещё дирхем, – повторял и загибал пальцы мальчишка. – Я увижу, Мугдат-ака! Я сто каменных богов увижу! Готовь монеты, ака!
Свободных мест в каютах не оказалось. Напрасно Акиф вертел перед носом корабельщика пергаменом с печатью самого халифа. Печать, конечно, была поддельная, но и десять настоящих вряд ли впечатлили бы толстого огуза.
– Все каюты заняты, - твердил одно корабельщик. – Можете сидеть на рундуках. Возьму на два динара меньше. Не велико посольство, если у халифа, да не закончатся его дни, не нашлось специального корабля! – заключил он.
***
Прежде мне не доводилось бывать на гипнотических шоу. Только по телевизору видел эти фокусы. Там тоже, кажется, кого-то удаляли из зала. Считал этих изгоев подсадными, а само действо частью шоу. Вот, мол, всё у нас тут настолько тонко и волшебно, что присутствие сильного мага может испортить представление. Теперь выгнали меня.
– Обычно из зала просят выйти тех, кто своим поведением мешает не столько артисту, сколько зрителям. – Армен Борисович, главный по части организации этого гипно-шоу, говорил хрипловатым лишенным всяких эмоций голосом.
В гримёрке оказалось довольно уютно, если учесть, что ливень и не думал прекращаться.
Армен Борисович представился антрепренером. Звучит как-то старомодно. Он уже в преклонных летах, седовлас, усат, сутул и как будто напрочь лишен шеи, даже всякого намека на неё. Эдакий Щелкунчик: мощное, почти прямоугольное туловище, резко переходящее в голову. Ворот сорочки расстегнут. Наверняка обладатель такой шеи ненавидит галстуки.
– Да, не удивляйтесь – артисту! – продолжил антрепренер. – Это в первую очередь спектакль, а уж после гипноз. Да он важен, но главное – это атмосфера, отклик зала, ощущение чуда. Гипнотизером может быть каждый, а артистом!.. Тут нужен немалый талант! Кофе? У меня есть чудесная эфиопская арабика…
– Не откажусь. – Доброжелательность и гостеприимство этого человека выхолащивали досаду. Начинало казаться, что живое общение с ним ничуть не хуже наигранного шоу.
– Так я, вроде, никому не…
Армен Борисович не дал мне закончить:
– В вас дремлет сила, молодой человек. Это дорогого стоит. Позволите мне вас охарактеризовать?
Он наполнил непривычно крохотные чашечки густым ароматным кофе. Запах впечатлял.
– Вы трудоголик и домосед. Плюс ко всему, вы чрезвычайно застенчивы, нерешительны.
Антрепренер хитро улыбнулся и подал мне чашечку своего «маленького эфиопского чуда».
Для устройства на работу характеристика была – что надо, а, так сказать, в мирных целях – не ахти какая. При иных обстоятельствах я бы, пожалуй, взвился, начал бы протестовать, доказывать обратное, хотя, в принципе, он был абсолютно прав. Разумеется, если опустить реплику о некой силе. Откуда ей было взяться?
- Дедукция? – я тоже попытался улыбнуться, но почувствовал, что выгляжу глуповато: перестал понимать, что происходит.
- Отчасти. И, кстати, правильно – индукция: переводчики напутали. Но это не важно. Важно, что это ваш крест. Этакий старый иссохший дубовый крест, который вы волочите по бренной земле давно. Я бы сказал – века! Как вы относитесь к реинкарнации? – вдруг спросил Армен Борисович. Он напряженно прищурился, словно пытался просканировать взглядом содержимое моего черепа.
Вопрос застал меня врасплох, и я решил не мудрствовать лукаво, не юлить, а выложить начистоту:
– Никак не отношусь. Ничего не смыслю в индуизме, кроме знаменитого, что если туп, как дерево, родишься баобабом… Ну, вы в курсе, Высоцкий пел.
Кажется, я его повеселил. Он засмеялся.
– Вас лишили шоу. Могу компенсировать экскурсией в одно из ваших прошлых воплощений, – в очередной раз ошарашил меня Армен Борисович. – Вы не были баобабом, уверяю вас!
– Вы серьезно?
Кажется, на моем лице жирными буквами было написано недоверие.
– Вполне, – ответил Армен Борисович. – Знаете ли, не часто встречаются люди, для которых такие путешествие – пара пустяков, поэтому стараюсь не упускать возможности.
– Возможности чего? – я начал беспокоиться: не нарвался ли я на аферистов. – Фирма, где я работал, закрылась, так что я на мели! – выпалил я быстро, давая понять, что сорвать куш не выйдет.
– Лет пять назад, – кажется, он отнесся безразлично к моим финансовым неурядицам, – мне повстречался человек, который в одной из прошлых жизней служил при кыпчакском хане. У них, у кыпчаков, был обычай хоронить своих ханов в степи без всяких надгробий и даже курганов. Более того, по могиле прогоняли табуны лошадей, чтобы никто не нашел того места. А мы нашли, представляете! Прогресс, технологии, да. Надо лишь знать – где и что именно искать. Так я стал владельцем этого шоу, – Армен Борисович улыбнулся. – Как знать, а вдруг вы зарыли клад, будучи в прошлом каким-нибудь падишахом. Попробуем?
***
Крики чаек и плеск ударяющейся о борт волны донесся до моего слуха. В глазах стояла пелена, сквозь которую видел я лишь раскаленный добела диск с чёрной каймой и огненными всполохами. Солнце. Жаркое, обжигающее, солёное.
- Ей, змееныш! Видишь ли ты холм с каменным богом на вершине?
Хриплый голос слышался совсем рядом, и я с удивлением обнаружил, что понимаю сказанное так же ясно, будто родился и вырос среди людей говорящих на этом диалекте, хотя сочетание звуков явно было мне чуждо. Я пытался покатать во рту услышанную фразу. Одновременно колючая и липкая, таящая на языке, словно клочок сладкой ваты.
Обращались не ко мне: кричавший находился на расстоянии вытянутой руки и явно не стал бы так драть глотку. Змееныш – не я, и это уже хорошо.
- Нет, не вижу, - долетел изорванный ветром детский голос.
- Смотри в оба, чёрная лягушка, не проворонь истукана! – снова прозвучало рядом.
Молоко тумана стало медленно сползать с моих глаз. Мир неторопливо приобретал очертания, пока неясные, но уже позволяющие хоть как-то зацепиться за окружающую реальность и составить первые о ней впечатления.
Опершись спиной о палубную надстройку, я сидел на рундуке. Над головой раздувались паруса, сшитые из разноцветных квадратов. В метре от моих ног, одетых в шаровары цвета индиго и обутых в тускло-жёлтые сафьяновые башмаки, вповалку лежали истощённые гребцы, закованные в цепи. Длинные вёсла выглядели сухими и покоились на крючьях. Верхом на шее деревянной птицы, украшающей нос корабля, негритёнок, прикрываясь рукой от палящего солнца, всматривался вдаль. Человек, что окликал мальчишку, оказался рулевым: коренастый туркмен в засаленной тюбетейке. У другого борта на таком же бамбуковом рундуке, сидел на пятках,и как будто молился, бородатый араб в бежевой дишдаше и белом тюрбане с выпущенным у левого уха концом, признаком учёности. Это мой спутник…
Я поймал себя на мысли, что память выдает сознанию ровно столько информации, сколько в сию минуту запрашивают органы чувств. Взглянув на спутника, я тут же вспомнил, что зовут его Акиф ибн-Муктади, что это он выдумал для меня легенду о последнем из рода аль-Мансура - могущественного правителя правоверной Испании. Это он, багдадский прохвост, захотел отправиться в хазарскую степь. Теперь я, мнимый шейх Ирбахим аль-Джеруд, достойный и последний потомок Абд ар-Рахмана аль-Мансура, якобы повелением великого халифа всех правоверных, да не лопнет его сердце от ярости, когда он прослышит о том, направляюсь к владыке степей Батяй-хану с дарами.
- Вижу первый дирхем! – выкрикнул вдруг арапчонок. – Передай Мугдаду-аке, что этот его бог лежит на боку! Без головы!
- Новой вселенной не нужны старые боги, - усмехнулся рулевой. – Хвала аллаху, нашли главное устье. Вёсла на воду!
Очнулся ото сна надсмотрщик. Продрав глаза, взмахнул плетью:
– Просыпайтесь, бездельники! По вёслам, дармоеды! Отоспались при попутном ветре, принимайтесь за работу!
Вёсла под ритм молотка вспенивали мутно-зелёную воду Бахр-аль-Хазара. Камыши, что прежде тонкой полоской очерчивали границу моря, поднимались всё выше и выше. Паруса обвисли и слегка накренялись под слабыми порывами бокового ветра.
Из-за стенки надстройки вдруг донеслись грубая брань и женский визг.
Скрипнула дверь, высунулось помятое лицо корабельщика, пахнуло винными парами.
– Отгоняй лодочников. Никого на палубу не пускай. Идём вверх по Итиль, – приказала рулевому взлохмаченная голова.
***
***
«Р-р-раз», - вдруг долетело откуда-то издалека. Гулко, словно из ямы.
Корабельщик исчез в темноте, дверь хлопнула и снова отворилась, а за ней мелькнула чья-то тень. Я вгляделся.
«Д-д-два», - вновь зазвучало так, словно говорила сама могучая Итиль.
Из глубины помещения выступила светловолосая женщина. Её лицо – красивое белое – со странной ясностью выделялось на фоне окружающего сумрака и, казалось, излучало собственное сияние. Серые дымчатые румийские одежды с тесьмой у шеи и на рукавах едва скрывали совершенные формы. Спокойные карие глаза под тонкими стрелами чернёных бровей на миг остановились на мне с удивлением и вопросом, уста зашептали что-то, чего расслышать я не смог.
– А ну, живо в каюту, бесстыжая румийка! – завопил из недр надстройки корабельщик и тут же из «ямы» раздалось:
«На счет «три» вы проснетесь. Т-т-три!»
***
Вслед за благообразным воином в кольчуге и остроконечном шлеме с серебряной полосой над переносицей на борт неспешно поднялся старый толмач в жёлтом полосатом халате и парчовом колпаке с лисьей опушкой. Молодые нукеры уже сновали по фелуке с достойным зависти проворством; осматривали каждую щель, вытряхивали на палубу содержимое каждого вьюка. Из кают поднялись все, кроме женщины, путники. Жмурясь от солнца, они напряжённо наблюдали за происходящим.
– Внимание и повиновение! – подняв руку, провозгласил толмач. – Прежде чем иноземцы ступят на землю, они должны рассказать о себе и о том, какие дела привели в Великую Степь!
Едва ветер унес последнее слово, как пройдоха Акиф живо протиснулся вперёд, поклонился и заговорил, указывая на меня, учтиво и тихо:
- Позволь сообщить тебе, достойный слуга своего владыки, о том, что багдадский халиф, да преумножится слава и могущество его, прислал завоевателю Вселенной, Великому Батяй-хану, своего посла, а с ним скромные дары и сердечные приветствия.
Плут подал толмачу пергамен с печатью. Старик прищурил и без того узкие глаза, прочёл написанное, поковырял ногтем печать и что-то сказал стоящему рядом воину. Тот обмерил меня придирчивым взглядом и кивнул.
– Послы правителей святы и неприкосновенны, – объявил толмач. – Остальные, рассказав о себе, заплатят подать. Купцы обязаны отдать мзду – десятую часть товара!
В этот момент дверь корабельной надстройки распахнулась, и один из нукеров вытолкнул на палубу белокурую румийку в чёрной джалабии.
– Кто эта жёлтая, как собачья кость, женщина? Кто и почему прячет её в каюте?! – строго спросил толмач.
Корабельщик, видимо, давно привыкший к монгольским досмотрам и спокойно сидевший на рундуке, скрестив руки на груди, вдруг встрепенулся и, несмотря на свою грузность, мгновенно очутился рядом с толмачом, принялся что-то шептать тому на ухо.
Толмач так же шепотом передал услышанное воину в шлеме. Тот удивленно взглянул на толстого огуза, после на женщину. Удовлетворенно кивнув, он что-то сказал нукерам и те не без почтения проводили женщину к сходням. Румийка, казалось, бормотала проклятья, метала ядовитые взгляды и на воина, и на толмача, и на корабельщика. Посмотрев на меня, она вдруг, усмирив гнев, умолкла, и мне послышалось то ли в плеске волны, то ли в крике чаек, то ли в порыве ветра тихое – Дафни.
***
Ночь, комната, фонарь за окнами. Сквозь кисею на стены лился тусклый свет. На потолке блик зеркала, причудливая тень от люстры… бровей чернёных две стрелы, глаза огромные живые и губы что-то шепчут… Дафни? Дафни. Дафни!
Полтретьего. Сон мой меня покинул.
Дафни. Помню и не помню. Улыбка, слезы, злоба, туман страстей в глазах как наяву. Почудилось? Придумал сам желаньем душу потешая? Бред! Быть не может! Я – джинн! Смешно подумать. Наркотик в эфиопском кофе? Зачем? Чтобы платил я за видения. Готов ли я? Нет. Однако очень мне хотелось ещё разок, хоть одним глазком… лишь на минуту…
***
– Эта равнина собрала множество сокровищ! – с пылающими алчностью глазами, шептал Акиф, когда наши ноги уже ступали по твёрдой земле. – Славные нукеры здорово обчистили хазар и урусов, но они не знают ценности того, что держат в руках! Самое время скупать награбленное и продавать уже по разумной цене.
Темнело. Сырая прохлада лёгкой дымкой сползала в низину. Воды молчаливой Итиль искрились отраженьем звёзд. Дорога петляла меж бугров и кустов. Огни на пригорке то уплывали в сторону, то вновь оказывались впереди. Матросы, что за скромную плату вызвались донести вьюки Акифа, рассказывали о некой гостеприимной Джульнар-Гюлдуз, что дает приют путникам и «читает книгу судеб». Путь наш лежал к жилищу этой прорицательницы и торговки блаженствами мрака и греха.
Посреди шатра пламя костра лизало бронзовые бока кумгана. На шестах, поддерживающих ткани стен, были высоко подвешены четыре глиняных светильника. Пол услан толстыми коврами, повсюду разбросаны мягкие пестрые подушки.
Женщина в малиновых шелках и с золотой диадемой поверх белоснежной куфии, полулежа на подушках, вкушала финики.
– Благополучия путникам! – провозгласила вдруг другая женщина, явившаяся с ароматом гвоздики, будто из воздуха. Голова её была покрыта ниспадающей на плечи дымчатой куфией, под ней две тугие чёрные, до пояса, косы. Высокая грудь упрятана за полоской чайного оттенка шелка, алые шаровары подвязаны у щиколоток, которые обжимали серебряные браслеты. Рабыня, дарительница блаженств мрака.
Джульнар-Гюлдуз отложила блюдо с плодами, уселась на пятки, жестом пригласила нас располагаться.
Взгляд прорицательницы оказался прямым и смелым. Тенью по её чистому лицу пробежала брезгливость, едва она взглянула на Акифа.
– Не торопись, полукровка, – обращаясь ко мне, вдруг сказала хозяйка. – Взвесь на весах благоразумия поступки, иначе не поймать тебе зерна желания. Как сухой песок далёкой Аравии просочится оно сквозь пальцы.
– Как ты его назвала? – удивился Акиф. – Полукровка?! У-у, шайтан!
Джульнар-Гюлдуз лишь усмехнулась.
– Гуюн, приготовь кебаб нашим гостям, – распорядилась она. Рабыня поклонилась и вышла из шатра.
– Хвали аллаха, плут, – сказала прорицательница Акифу, – что ты не успел предложить завоевателю Вселенной купить у тебя ифрита. Иначе тебя привязали бы к лошадям и разорвали бы надвое, безумный сын почтенного отца. Впрочем, тебе и так вряд ли избежать беды.
Я взглянул на Акифа. Тот скрыл глаза, отвернувшись и опустив голову.
- У тебя не осталось желаний. Мы расстаёмся, - тихо сказал я.
Акиф не протестовал, а я не питал к нему недобрых чувств. Путь, по которому вёл меня этот негодяй, подарил мне первое человеческое желание – снова увидеть Дафни.
***
Кофе Армен Борисович в этот раз не предложил, хоть и встретил меня радушно. Мы прошли в небольшой кабинет, в котором едва помещался шкаф, уставленный картонными папками-скоросшивателями, два мягких стула и угловатый некогда полированный тумбовый стол.
Антрепренер выслушал меня молча, не перебивал. Тогда я постеснялся рассказывать, что в мире грёз я был джинном-полукровкой, теперь же решил раскрыться полностью и попросить снова отправить меня в прошлое.
– Джинн-полукровка, – хмыкнул Армен Борисович. – Надо же… И что, вы вот так вот прям использовали заклинания, магию?! – похоже, он ерничал, не верил.
Пришла моя очередь хмыкнуть. Потрепанная общая тетрадь, небрежно брошенная кем-то на столешнице, усилием моей воли начала быстро темнеть и скручиваться в трубочку. Ещё секунду она оборачивалась сыромятным шнурком. Метаморфозу завершило появление сургучной печати с арабской вязью.
Антрепренер недоверчиво потянется рукой к новоявленному пергамену, но пальцы его уже коснулись прежней вздутой от старости тетради.
- Не могу здесь делать это быстро и удерживать долго. Там выходило лучше, но бывало – магия рассыпалась внезапно и довольно быстро. Не настолько быстро, как теперь, но держалась меньше, чем хотелось бы. Наверное, из-за того, что я лишь полукровка.
– Вы практиковали это прежде – до нашей встречи? Или?.. – Армен Борисович выглядел озадаченным и удивлённым.
- Впервые попробовал этой ночью. Знаете, не спалось, а тут ещё фонарь под окном... Я его гашу, а он минут через пять снова загорается…
– Да, – задумчиво произнёс Армен Борисович.
– Мне нужно снова попасть туда. Для меня это очень важно.
Армен Борисович казался обеспокоенным, смотрел с подозрением.
– А вы… – начал он, но прервался, как будто подбирая нейтральные выражения. – Джинны, они ведь… То есть, вы… Как бы синоним демона.
– Это не совсем так, – смущённой улыбкой я попытался развеять его опасения. – К тому же я марид из рода пери. И вот ещё, – я показал ему нательный крестик. – Мои предки служили библейскому царю Соломону, строили величественный Тадмор. Это в Ассирии.
– Я слышал легенду о Пальмире.
– Так вы мне поможете? – спросил я, вглядываясь в его подобревшие глаза.
Он кивнул:
– Джинны, говорят, любили прятать клады. Вы уж подыщите там, на том «плаще Вселенной» что-нибудь для нас…
***
Лампы были потушены. Костёр угасал. Даже от слабого колыхания воздуха угли вспыхивали нежно-алым, но тут же снова чернели. Едва последние языки пламени укрылись одеялом пепла, в маленьком гостевом шатре воцарился мрак.
Я лежал на ковре и думал о Дафни. Белокурая румийка оказалась рабыней. Непорочная пифия за динар «читает книгу судеб» суровым, но наивным нукерам. Она здесь, неподалеку, в одном из двадцати четырех шатров «Земного рая» Джульнар-Гюлдуз.
Дафни первой окликнула меня: «Ибрахим!», – ей знакомо мое имя. Ей кто-то рассказал обо мне. Значит, спрашивала.
Она почти не говорила по-арабски, я не владел румийским, мы оба были ещё слишком слабы в кыпчакском, но мы понимали друг друга. Наши глаза исправляли изъяны наших речей.
«Забудь о ней, полукровка», – сказала мне Джульнар-Гюлдуз. – «Вокруг много женщин. Возьми любую, но моя золотая пифия останется непорочной. Иначе я скормлю тебя шакалам! Да будет так!», – неспроста она так громко провозгласила соломоново восклицание, явно намекала на умение подчинить любого джинна.
Я жил в маленьком шатре Джульнар-Гюлдуз, пил её вино, ел её пищу и платил за это скромными чудесами на представлениях, вроде тех, что она устраивала для жён и детей нукеров. Сами они, чтобы зреть дивное предпочитали жевать конопляное семя, пить отвар полыни. Я даже не приближался к толпе, а лишь подыгрывал чаще прочих двум скоморохам-урусам: издали помогал доставать из валенка петуха или из колпака – голубя.
Акиф врал, когда рассказывал, что Сарай строят джинны. Я не встретил здесь сородичей, хоть и слышал о том, что у Великого хана в услужении их аж тридцать три. Пустая болтовня. На самом деле всем строительством управлял старый тучный По Хунь Ли, вывезенный из царства Цзин ещё ханом Чингизом, а всю чёрную работу делали обычные рабы.
Ханский дворец был прекрасен. Он сверкал позолотой, стены его украшены изразцами с искусной росписью. Два золотых коня установлены на гранитные постаменты прямо у входа. На створках дверей сияли и переливались на солнце два золотых сокола. В полусотне шагов возвышались минареты мечетей и купола церквей. Рядом была обустроена синагога, чуть поодаль установлена статуя Будды, высеченная из цельной мраморной плиты. Город волей своего властителя собрал всё и положил согласие меж всеми.
Ветер, что трепал верблюжьи шкуры шатра убаюкивал, сон медленно смыкал мои веки. Я не услышал, как раздвинулся полог. Аромат гвоздики казался мне частью сновидения, как и гибкая женская спина, очутившаяся вдруг под моими руками. Бархатные пальцы коснулись моих глаз, шелк длинных кос стек по моему лицу. Маленький полураскрытый рот призывал без звука, лишь мягким теплом и лёгкой нежностью…
***
– Три луны его тело боролось с вестником смерти. Табиб, извиваясь от страха, готов был разбить голову о камни потому, что не знал чем помочь. Молитвы всем богам благословенного Сарай принесли плоды. Табиб-урус, которого прислал Ульдемирский нойон Искандер, именем своего пророка Гиппократа приблизил день милосердия. Батяй-Хангир откинул саван и поднялся на ноги. Теперь завоеватель Вселенной желает читать книгу судеб и призывает к себе пифию, слух о которой голубем долетел до Золотого дворца.
Едва рассеялся туман перехода в эту реальность, я стал случайным свидетелем монолога. Я подходил к шатру Джульнар-Гюлдуз. Полог был откинут, а мужчина внутри говорил достаточно громко, чтобы я мог не только расслышать, но и узнать в ханском нарочном того самого толмача, что поднимался на борт неуклюжей фелуки с деревянной птицей на носу. Акиф тогда выдал меня за посла халифа. Попадаться на глаза толмачу теперь было равносильно самоубийству, поэтому я поспешно ушёл, спрятав за пазуху лоскут нежной ткани, которую намеревался вернуть ночной гостье: утро развеяло мои сомнения, тугие косы, аромат гвоздики и полоска чайного оттенка шелка указывали на Гуюн – любимую служанку Джульнар-Гюлдуз. Наверняка Гуюн была послана хозяйкой, которая таким коварным способом пыталась уберечь Дафни.
«Читающую книгу судеб» нередко подстерегают беды. Люди не вечны. В том числе и вкусившие плод от древа власти. Знающий отмеренный каждому путь рискует навлечь на себя опалу, если желающей заглянуть за край обыденного сочтет малым отведенный ему срок или стезя его прервется иначе, чем начертанный гордыней образ.
В «Земном раю» Джульнар-Гюлдуз начался настоящий переполох. Хозяйка собиралась предстать пред ясными очами самого Великого хангира. Слуги и служанки сновали с ковшами, казанами и пышущими паром кумганами, с целыми охапками расшитых золотом платьев.
– Ибрахим! – услышал я, проходя мимо шатра Дафни. До румийки никому не было дела, несмотря на то, что во дворец призывали именно её.
Я приблизился. Полог откинулся, и цепкие пальцы за рукав кафтана потянули меня внутрь жилища.
– Я вижу тебя! - прошептала вдруг Дафни.– Я вижу тебя другого! Молчи! – она говорила на арабском; на языке, которого ещё вчера почти не знала. – Я увидела тебя там, у устья Итиль, на фелуке. Ты смотрел на меня со страниц ещё не написанной книги. Твой взгляд поманил, и я пошла навстречу. Но ты исчез, и я заблудилась. Я ждала. Я знала, что ты вернёшься и укажешь мне путь. Молчи! – она прижала палец к моим губам.
Картинка вдруг «поплыла» перед глазами. Казалось, ещё мгновенье и меня выбросит на берега своего времени. Противоречия вскипали во мне. Я – сегодняшний, догадывался, о чём говорит Дафни, но тогда, столетия назад, это казалось абсурдным, выходящим за пределы понимания.
Нельзя изменить давно написанное. Зритель лишен возможности подсказывать герою фильма через экран телевизора.
– Я знаю, что мы встретимся там, на страницах твоей книги! Молчи! Это случится в год, когда на могилу твоего брата обрушатся камни древнего города. Запомни – Чинар Джури Ариф из Амуда. Молчи! – в этот раз жаркий поцелуй лишил меня возможности говорить.
– Сюда идут! Уходи! – сказала Дафни, и вытолкнула меня из шатра.
Небо Великой степи – это самое безопасное место для сокола. Обернувшись птицей, я полетел вслед за караваном из пяти верблюдов, что везли Дафни к ханскому дворцу.
Устроившись у витража, я наблюдал, как полулежа на красных подушках Батяй-хан общается с пифией, сидящей на пятках посреди просторного в шелках и золоте зала.
Дафни, уже достаточно освоившая кыпчакский, чтобы обходиться без толмача, говорила настолько тихо, что хангиру приходилось прикладывать широкую ладонь к уху, чтобы расслышать. Но он не требовал к себе особого отношения, опасаясь помешать видениям «читательницы книги судеб».
В какой-то момент завоеватель Вселенной вздрогнул. Взгляд его лишился блеска, румянец сошёл с чела. Однако Великий хан продолжал смиренно слушать, хоть мысли его, похоже, уже находились в ином месте.
Вдруг дернулась бархатная штора у противоположной стены. Там, у скрытого от посторонних глаз входа, кто-то притаился, кто-то слушал запретное. Когда же и Дафни, и хангир уже покинули зал, я увидел, как из-за шторы вышла женщина. Это была одна из «украшений Вселенной», одна из семи ханских жен – красавица Набчи.
В «Земной рай» караван возвращался поздним вечером. Джульнар-Гюлдуз и служанка Гуюн, ехавшие впереди, оживленно делились впечатлениями. Дафни сидела на войлочной подстилке меж горбов последнего верблюда, узды которого держал идущий рядом погонщик.
Трое всадников нагнали караван у подножья холма, на котором шляпками диковинных грибов возвышались двадцать четыре шатра Джульнар-Гюлдуз.
– Внимание и повиновение! – выкрикнул тургауд в богатых доспехах. – Украшения Вселенной тоже возжелали читать книгу судеб, поэтому мы забираем румийскую пифию! – объявил он. – Почтенная Джульнар-Гюлдуз со свитой может возвращаться в свой рай. Мы сами отвезём невольницу в Золотой дворец.
– Закон Ясы запрещает отнимать рабынь у их хозяев, – возразила Джульнар-Гюлдуз. – Но я всегда готова услужить Украшениям Вселенной, поэтому мы все возвращаемся.
– Это исключено! – тут же заявил тургауд.
Странные, как будто прощальные речи Дафни накануне отъезда, и Набчи, решившаяся подслушать предсказания, тревожили моё сердце. Соколом описывая круги над караваном я следил за происходящим и с каждой минутой всё отчетливее понимал, что внизу происходит что-то угрожающее. Хангир приглашал «читательницу книги судеб» с почтением, дал время на сборы и проводил из Золотого дворца со щедрыми дарами. Не может быть, чтобы ханские жены решились вернуть пифию столь дерзко, послав за ней воинов и презрев Ясу.
Явно больше не желая выслушать возражения женщины, тургауд перехватил узду последнего верблюда у погонщика, прогнав того прочь. Это переполнило чашу моего терпения. Спикировав на землю, я обратился в пехлевана и ударом меча, сбив тургауда с коня, вонзил клинок ему в горло.
– Тебе не изменить предначертанного! – выкрикнула Дафни. – Месть Набчи всё равно настигнет меня!
Оторопевшие было всадники опомнились, потянулись к колчанам. В одно мгновение луки были натянуты, но вместо стрел к моим ногам упали уже гибкие ивовые прутья.
- Да будет так! – долетело из-за спины. – Слушайся и повинуйся, джинн! – кричала Джульнар-Гюлдуз, и в её руках переливался всеми красками Вселенной перстень царя Соломона. Меч испарился из моих рук, а все попытки его вернуть оказались безуспешны.
Острая боль пронизала грудь. Оперение двух стрел – это последнее, что увидел я, погружаясь во тьму.
***
Конечно, я рассказал Армену Борисовичу всё о том, что случилось там, в Сарай-Бату. Наверно, он немало опечалился тому, что я не нашёл сокровищ, но вида не подал. Напротив, он посочувствовал мне, моей «безвременной кончине» и сказал, что на моем месте обязательно бы разыскал Дафни, тем более что лишь на днях в Пальмире снова прогремели взрывы. Антрепренеру было любопытно. Просил заглянуть и рассказать после, «если что».
Раздавать советы легко, а мне, закоренелому «лампоседу-недоджинну», решиться на такой «подвиг» было сложно. Амуда, если верить поисковику – это в Сирии. Нет, я не боялся войны, что пятый год разрывала эту арабскую страну на части, не боялся варваров, что отрезали головы каждому, кто не с ними. Просто полукровке трудно осознать себя. Это мой вечный крест. Найдись теперь какой-нибудь пройдоха, вроде Акифа, я бы отправился хоть на край света. Но бывший Акиф, наверно, нынче морочит голову другому Ибрахиму где-нибудь в Конго, в Гваделупе или на Мадагаскаре, - как знать.
Ночами я видел её глаза. Казалось ли, или так и было на самом деле, но именно эти глаза снились мне с раннего детства и именно в сравнении с ними меркли все иные, коих видел я немало на милых личиках множества женщин. Из-за этих больших и невероятно глубоких глаз я так и не обзавелся семьей.
Чисто теоретически я допускал возможность нашей встречи. Лежа на диване и таращась в потолок, я не раз и не два представлял себе разные варианты. Большая часть меня разочаровывала и даже пугала. Например, я весь такой в надеждах и мечтах «прилетаю на крыльях любви» в Амуда и обнаруживаю нечто непотребное, но, разумеется, с теми самыми глазами. Готов ли я любить одни лишь глаза? Сомнительное счастье.
Или так: приезжаю со своими, в буквальном смысле, застарелыми чувствами, а там муж с берданкой и семеро деток – мал-мала-меньше. Тоже не вариант.
О ней нынешней я нечего не знал и это меня расстраивало. Даже если она свободная сногсшибательная красавица, какой и была и коих на той моей родине немало, так что? Вряд ли она помнит Сарай-Бату, как помню его я. Предположим, я приехал, разыскал по телефонной книге или как-то… Допустим. Дальше-то что?
«Я к вам приехал, Дафни, из России! Я Ибрахим. Вернее был им лет восемьсот назад. Я вас любил, любовь ещё, быть может, в душе моей…».
«Умалишенный! Подайте ему на лечение и гоните вон!», - реальнее ответа не придумать.
- У-у, шайтан! А ведь виной всему студент с билетиком, а точнее - Chercher la femme – его подруга! И гроза.
Дни шли, я не искал работу, было недосуг. Я запил. Откровенно, беспросветно.
Когда же я вдруг осознал, что пропадаю, что думаю не о том, что в мою характеристику господин антрепренер не включил самое главное – мой невероятный эгоизм, тогда я поднялся с дивана, сгрёб пустую тару в мусоропровод, выключил этот дурацкий телевизор, набросал в сумку шмоток, вызвал такси и поехал в аэропорт.
***
Шёл август, шлёпал по асфальту дождь, куда-то торопились люди, кто под зонтом, кто без. Стайка теплолюбивых студентов с непривычки ежилась от холода под лёгким навесом. Чего-то дожидались. Университетского автобуса, похоже. Добряк таксист тормознул под тем же навесом, и мне предстояло прорываться сквозь нестройные ряды загорелых парней и девчонок.
- Excuse me, простите, - привычно сорил я извинениями и прыгал через сумки.
Девушка. Маленькая, хрупкая в белой застегнутой под горло куртке, с модельной стрижкой, волосы до плеч, я едва не выбил планшетник из её рук.
-Sorry, виноват…
Я пробежал ещё с десяток метров, не больше, как вдруг то ли в шуме дождя, то ли в рокоте моторов, то ли в порыве ветра послышалось тихое – Дафни.
Я остановился. Оглянулся.
Её лицо, красивое, с правильными чертами, со странной ясностью выделялось на фоне окружающего ненастья и, казалось, излучало собственное сияние.
Она смотрела на меня. Я не слышал её голоса, но в блеске тех самых глаз, в шевелении губ отчетливо читалось: « Ибрахим!».
___
Сила – слабейший из джиннов
Гуль – женщина джинн
Ифрит – самый могущественный джинн (злой демон)
Марид – джинн воздуха, рационален и разумен
Бахр-аль-Хазар – (Хазарское) Каспийское море
Джабалия – арабское женское платье
Дишдаша – арабская просторная рубаха от шеи до пят
Куфия – (арафатка) арабский головной убор – квадрат ткани
Ульдемирский нойон Искандер – Владимирский князь Александр (Невский)
Тургауд – воин личной охраны хангира
Пехлеван – витязь
Автор: Емша
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61856-dafni.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: