На прошлой неделе едва переворот не случился. Несмотря на истекший срок полномочий, зима попыталась вновь прийти к власти. Подморозило, снежищу намело, всё вокруг белым-бело сделалось. Да ещё и ветер дул пронзительно-холодный, пробиравший до печёнок. Приуныл я, ну всё, думаю, не видать нам весны раньше мая. Однако ж через три дня всё волшебным образом переменилось. Снег весь сошёл, полностью. И свеженанесённый, и с зимы остававшийся. Тепло установилось хоть и не летнее, но вполне себе приятное. На деревьях почки набухли, а кое-где уже и листочки проклюнулись, на клумбах крокусы с пролесками цветут.
Такая благодать нас с Фёдором на очередные подвиги вдохновляет. Каждый год одно и то же происходит: возникает нестерпимое желание рвануть прочь из города, на дачу, в леса и поля. Чтобы слиться с природой, в земле покопаться, первых грибов набрать, молодой растительностью полюбоваться. И каждый раз нас жёны останавливают, все поползновения на корню пресекают, мол, рано ещё. Досадно, конечно, но если судить трезво, то правы они. Слишком сыро сейчас, земля раскисшая, везде вода стоит, а в лесу и снег до конца не сошёл. Судя по сообщениям в местном сообществе грибников, строчки и саркосцифы уже вылезают, но пока слишком малы. Нечего жадничать, пусть подрастут, посолиднее станут. Короче говоря, всему своё время, не надо спешить.
***
На «скорой» всё было по-прежнему, следов катаклизмов не наблюдалось. Как всегда, у крыльца стояли коллеги из предыдущей смены. Медсестра-анестезист реанимационной бригады Елена Коршунова, неунывающая оптимистка, в этот раз была подавленной и какой-то пришибленной. Дождавшись, когда я прикурю, она сама, безо всяких вопросов, поведала:
– Вчера на вызове были… Девчонка, двадцать три года, из окна прыгнула, с седьмого этажа…
– Ну этим сейчас никого не удивишь, – заметил я. – Ваша бригада и не такое видела.
– Не в этом дело, Юрий Иваныч. У неё депрессия была, и она к психологу ходила на занятия. Мать сказала, что стало намного лучше, улыбаться начала, аппетит появился…
– Насмерть разбилась? – спросил я.
– Нет, жива, но вся переломанная, без сознания. Если выживет, калекой останется. Вот скажите как психиатр, это что было? Рецидив депрессии?
– Думаю, что нет. Скорей всего депрессия никуда не уходила, просто стала маскированной. Надо было изначально не к психологу идти, а к психиатру. Одними разговорами депрессия не лечится.
Депрессия – болезнь коварная и чрезвычайно хитрая. Классически она проявляется триадой симптомов: стойкое снижение настроения, двигательная и мыслительная заторможенность. Однако зачастую госпожа депрессия скрывает своё настоящее обличье и тщательно маскируется. Настолько тщательно, что даже сам пациент может не осознавать её присутствие.
Чаще всего, депрессия маскируется под болевой синдром. Болеть может что угодно: голова, живот, грудь, руки-ноги, позвоночник. Человек обходит всех врачей, обследуется, лечится и всё без толку. В конечном итоге, после долгих мытарств, попадает туда, куда нужно, то бишь к психиатру. Впрочем, далеко не всегда попадает. Причины бывают разными, возможно никто не направляет, а то и сам не идёт, опасаясь учёта или наслушавшись страшилок о психиатрии. Скрытая депрессия может и без болей обходиться, проявляясь в усталости, разбитости, общем недомогании.
И вот здесь возможен вопрос, мол, что ж теперь, при любой боли или переутомлении к психиатру бежать? Разумеется, нет. Прежде всего необходимо обследоваться у других специалистов для исключения соматической патологии. В подобных случаях врач-психиатр является последней инстанцией. Ну и теперь самый главный вопрос: каким образом выявить или хотя бы заподозрить депрессию, если она скрытая? Для этого приведу чёртову дюжину признаков:
1. Стойкий болевой синдром при отсутствии соматической патологии.
2. Нарушения дыхания, в частности ощущение нехватки воздуха.
3. Нарушения сердечного ритма, к примеру, регулярно возникающая тахикардия или экстрасистолия.
4. Ощущения кома в горле.
5. Скачки артериального давления.
6. Изменение режима сна-бодрствования. Человек начинает спать гораздо дольше, но при этом не чувствует бодрости.
7. Изменение пищевого поведения. Ест много, словно заедая гнетущие горькие мысли, либо наоборот, аппетит снижен.
8. Каким бы продолжительным и хорошим ни был отдых, усталость с разбитостью всё равно не уходят.
9. Заметные изменения массы тела, т.е. человек худеет или, наоборот, поправляется.
10. Беспочвенные тревога и волнение.
11. Заторможенная реакция.
12. Чрезмерная и часто необоснованная обеспокоенность своим здоровьем или здоровьем близких.
13. Грустная самоирония, высказывания о собственной бесполезности, отсутствии каких бы то ни было перспектив, надежд на лучшее.
И вот здесь подчеркну особо, ярко и жирно: эти признаки я привёл не для самостоятельной постановки диагноза. Они нужны ради того, чтоб заподозрить психическое расстройство и не теряя времени обратиться к психиатру. Опять же подчеркну: не к психологу, а именно к врачу-психиатру. Ранее я говорил неоднократно и повторю сейчас: депрессия – это болезнь, которую одними лишь разговорами не вылечишь. При этом я ничуть не принижаю значения психотерапии. Она нужна и важна, но только в крепкой связке с медикаментозным лечением.
Кстати сказать, слышал я краем уха, что наши сограждане стали массово принимать антидепрессанты. Сам по себе этот факт неудивителен, таковы времена. Но фишка в том, что самолечение депрессии – это хождение по лезвию бритвы. Зачастую оно является убийственным в самом буквальном смысле. Кто-то полагает, будто всё предельно просто: от депрессии пей антидепрессанты и будет тебе счастье. Однако это является жестоким заблуждением.
Дело в том, что антидепрессантов существует великое множество. Они назначаются не методом тыка и не по принципу «Дяде Васе помогло, значит и мне поможет». Антидепрессанты подбираются строго индивидуально, с учётом патогенеза и механизма действия. А сделать это может только врач и никто более. Здесь надо иметь в виду, что самолечение чревато катастрофическими последствиями, прежде всего суицидом. Да, как ни странно это прозвучит, но неверно подобранный антидепрессант способен утяжелить депрессию. Ну и зачем нужна такая самодеятельность? Вопрос, как мне кажется, риторический.
***
Первый вызов прилетел ранёшенько, едва девятый час пошёл. И оказался он профильным: на улице психотическое состояние у мужчины примерно тридцати лет. В примечании тайна раскрывалась. Болезный был употребимши, но не алкоголь, а неизвестное волшебное вещество. Вызов исходил от полиции, значит точно не ложный. К сожалению.
Представшая картина была великолепной. Абсолютно голый молодой мужик колбасился и орал, задорно тряся причиндалами. А двое росгвардейцев вяло его удерживали возле служебного автомобиля. Дело происходило в спальном районе, но недостатка зрителей не отмечалось. Пара человек снимала происходящее на смартфоны, видимо для соцсетей, а может и лично для себя, на добрую, так сказать, память. В таких ситуациях я всегда начинаю с возмущения:
– Ну на …рена этот цирк? Посадили бы его в машину и ждали. Смотрите, какая толпень собралась!
– Да ну на фиг, он крякнет и потом отписывайся, – как всегда было ответом.
– Личность не установили? – с надеждой спросил я.
– Не, вы же видите, он вообще никакой.
Идти в машину болезный не желал категорически, вырывался и отбивался. А запихивать силой на глазах у почтенной публики, как-то не совсем комильфо. Поэтому мы поступили традиционно: повалили его на носилки, прификсировали и таким макаром в салон загрузили.
– Ааа, не надо, за что? Помогииите! – вопил он.
– Ты кто, как тебя зовут? – спросил Герман.
– Не надо! Пустите, <распутная женщина>! Ааа, <самка собаки>!
– Сейчас отпустим, не ори! Говори, где живёшь! Адрес называй! – включился я в допрос.
– Не надо, пусти! Они бегут! Ай, <распутная женщина>! Спасите!
Дальнейший диалог приводить не стану, ибо смысла он так и не обрёл. В стационар болезного увезли голым и неизвестным. А уж что он будет делать, когда очухается, как пойдёт домой, лично меня совсем не волнует. Это не тот случай, когда нужно сострадать и проявлять заботу.
Хоть пациент ничего не сообщил, можно уверенно предположить, что именно он употребил. Вот только имеются закавыка с загогулиной. Теперь закон не позволяет приводить названия запрещённых веществ и вообще о них рассказывать независимо от контекста. Нельзя и всё тут. А в противном случае это будет расцениваться как их реклама.
Однако по моему глубокому убеждению, подобные законодательные меры лишь де юре направлены на борьбу с запрещёнными веществами. Настоящей, фактической целью является сокрытие проблемы. Ведь если о ней не говорят и не бьют тревогу, значит её и вовсе не существует. Преступный бизнес можно вести спокойно и без лишних помех.
Далее нас вызвали к женщине семидесяти шести лет с неправильным поведением. Эта больная нам хорошо знакома, не один раз у неё бывали. Инсульт приковал её к постели и безвозвратно лишил разума.
– Кричит и кричит, уже сил нет, – сказала невестка. – И вдобавок дерётся, кулаками машет.
– Что-то давали? – спросил я.
– Да, таблетку <Название нейролептика>. Но он перестал действовать, вообще не берёт. Ей только <Название бензодиазепинового препарата> помогает, а его не выписывают. Может сделаете? Мы с ней измучились, того и гляди самих инсульт хватит.
– Сейчас посмотрим.
Диалог с больной приводить ни к чему, да его, собственно и не было. В ответ на все вопросы она издавала бессмысленные звуки, безумно таращила глаза и хаотично махала руками. Просьбу мы исполнили, укололи бензодиазепиновым препаратом, только не тем, общеизвестным, на букву «Ф». После этого наступило успокоение, а уж надолго ли, неизвестно. Такие препараты находятся на особом предметно-количественном учёте и так просто не назначаются. Вот потому и дальше будут вызывать, пока смерть не разлучит нас. Но всё-таки не могу я осуждать родственников, язык не поворачивается. Ведь они живут в постоянном кошмаре, сбежать от которого невозможно. Слова осуждения вправе высказать лишь тот, кто самолично прошёл через все эти мытарства.
Освободившись, поехали к мужчине шестидесяти четырёх лет, которому было плохо с бодуна. Что ж, абстинентный синдром – это тоже наш профиль. Правда, такие вызовы раздают всем бригадам, только на нас не сваливают. В общем поводы для возмущения отсутствуют начисто.
Квартира являла собой зрелище премерзкое. Почерневшие от грязи стены, по всему полу какое-то тряпьё и пластиковые бутылки разбросаны, вонь неописуемо отвратная. Виновник торжества в одних трусах сидел на кровати и дышал как выброшенная на берег рыба. Вид его был удручающим: поросшее щетиной бледное одутловатое лицо, ноги, перевязанные заскорузлыми бинтами, как столбы, отёкшие.
– Чего мне так …реново-то, а? И тошнит, и задыхаюсь, и ноги не держат, – пожаловался он.
– Когда последний раз пил? – спросил я.
– Вчера. Мне бы похмелиться и всё б нормально было. Но не дойду, даже с лестницы не спущусь. И попросить некого…
– А с ногами что? – спросил Виталий.
– Гниют, язвы никак не проходят, гноятся и гноятся. Я уж и промываю, и мажу, а всё равно один гной. Какая-то стойкая зараза завелась.
– Никуда не обращался?
– Нет, я не любитель по врачам бегать. И вас бы не стал тревожить, просто сегодня совсем плохо. Не знаю, что такое…
– А значит до этого всё хорошо было?
– Не совсем хорошо, но получше. Мне главное расходиться, а сегодня не получается. Может какой укол сделаете или капельницу?
Этого больного одолела застойная сердечная недостаточность, его организм был затоплен избыточной жидкостью. Измождённое сердце работало слабо, надлежащего кровообращения не обеспечивало. Там, куда кровь доходит плохо, ткани гибнут, присоединяется инфекция и образуются язвы. Избавиться от них можно лишь восстановив адекватное кровоснабжение. А вот как это сделать практически, вопрос очень сложный.
Состояние и без того аховое, усугубляло похмелье, отравлявшее организм продуктами распада алкоголя. Из-за махровой энцефалопатии мозг работал чёрт-те как, поэтому реальную тяжесть болезни пациент не осознавал. Я откровенно, без прикрас рассказал, что его ожидает, обрисовал безрадостные перспективы. Но он не проникся и наотрез отказался от госпитализации. Его волновал лишь один вопрос: как бы опохмелиться? Что ж, насильно мил не будешь. Помощь мы ему оказали и оставили дома, дожидаться бесславной кончины.
Далее поехали к психически больной тридцати восьми лет, которой было плохо, и она сама нас вызвала. В чём выражалось это «плохо» история умалчивала, но мы и сами догадались. Дело в том, что эта больная знакома не только нам, а практически всем бригадам. Она наблюдается у психиатра вроде бы с шизотипическим расстройством, при этом острой психотики не обнаруживает. Во всяком случае наша бригада ни разу на такое не попадала. Жалобы её всегда соматические, пространные и непонятные. Слушаешь и никак не можешь врубиться, что же именно она хочет.
Мария, назовём её так, невысокая и худенькая, больше похожа на девочку-подростка. Речь монотонная, без жестикуляции, мимика маловыразительная.
– Что случилось, Мария Валерьевна? – спросил я.
– Я не справилась с ситуацией, с собой не справилась.
– В каком смысле?
– Я не справилась с тем, что хотела достичь с нового года, с января двадцать шестого. В январе у меня была операция, удалили три зуба и чистили гайморову пазуху. Я пила семьдесят плохих таблеток и мой желудочно-кишечный тракт не выдержал. Дальше я стала помогать сама себе. Скорректировала питание, становилось всё лучше и лучше, а потом срыв.
– Вы почувствовали какие-то нелады?
– Да, начались запоры.
– Упорные?
– Нет, не упорные, но они есть.
– А про какие таблетки вы говорили?
– Было выпито больше семидесяти плохих таблеток.
– Каких именно?
– Антибиотики и обезболивающие.
– От них желудочно-кишечный тракт перестал работать. Это надо было исправлять, и я предприняла свои собственные попытки. То есть нормализация процесса питания, пять-шесть раз в день, занятия фитнесом. Количество еды увеличилось, нагрузки увеличились и организм не выдержал, ответил отравлением.
– Отравление в чём заключалось?
– Два раза приезжала «скорая» и в марте меня в больницу увезли. Меня на следующий день выписали, я встала на весы и было минус три килограмма.
– Так в чём же заключалось отравление?
– Вздутие живота, тяжесть.
– А боли, диарея?
– Нет, у меня этого никогда не бывает.
– Мария Валерьевна, вы считаете себя больным человеком?
– Нет.
– Значит вы здоровы?
– Да, абсолютно.
– Но вы же предъявляете жалобы?
– Ну так уж получается. Моя основная проблема – это желудочно-кишечный тракт.
– Всё ясно. А от нас вы что хотите?
– Мне надо нервы успокоить и питание скорректировать. Будут нормальные нервы, тогда и проблем не будет.
Этот диалог я привёл в урезанном виде, зато почти дословно. Писал его в ходе беседы, быстро-быстро, чтобы здесь показать нарушения мышления больной. Первым являются вязкость и излишняя обстоятельность. Мария рассказывала так, словно шла через дебри по трясине, чрезмерно подробно, застревая на множестве деталей. Думаю и вам было некомфортно читать её ответы, хотелось скорей пробежать их взглядом, не останавливаясь и особо не вникая. Такое весьма характерно для органических болезней головного мозга.
Другим нарушением являются соскальзывания. Мария не раз уходила в сторону от заданных вопросов, как бы соскальзывала с них и мне приходилось настойчиво её возвращать в нужное русло. А кроме того, она растекалась мыслью по древу, отчего было трудно поймать основной смысл высказываний.
Третьим нарушением являлась амбивалентность, показанная во всей красе. Другими словами, в Марии сосуществовали два прямо противоположных убеждения. Она категорично заявила, что абсолютно здорова, и больной себя не считает. Но в то же время признала, что у неё имеются жалобы и проблемы с желудочно-кишечным трактом.
Что касается двух последних нарушений, то они очень специфичны для заболеваний шизофренического спектра, включая шизотипическое расстройство. В отличие от шизофрении, это расстройство протекает достаточно мирно, без бреда, галлюцинаций и формирования дефекта психики. Мария Валерьевна была одержима сверхценной идеей борьбы с запорами. В отличие от бреда, такие идеи имеют под собой реальную основу, хоть и преувеличенную. И у Марии Валерьевны такая основа была. Она действительно испытывала определённый дискомфорт в животе, незначительные проблемы со стулом. Но это чрезмерно её завлекло, затмило все другие идеи с заботами.
Марию Валерьевну мы оставили дома. Для госпитализации в психиатрический или соматический стационар оснований не было. Опасности для себя или окружающих она не представляла, чего-то из ряда вон выходящего не совершала. Угроза для жизни и здоровья отсутствовала, поскольку никаких данных за острую хирургическую патологию не было. Поэтому мы ограничились рекомендацией обратиться в психоневрологический диспансер и отчалили восвояси. До следующего вызова.
Затем поехали пообедать и чутка отдохнуть. Всё это полностью удалось и очередной вызов мы встретили бодрячком. Поехали к избитому мужчине сорока двух лет, находившемуся в состоянии алкогольного опьянения.
Встретила нас дородная широкая женщина с распущенными рыжими волосами и дыша ментолом вперемешку с алкоголем, эмоционально сказала:
– В следующий раз я этого козла вообще пришибу! Совсем обнаглел!
– А вы ему кто?
– Гражданская жена.
Пострадавший, со щегольскими усами и в очках, сидел на кухне, прижимая к голове тряпку. Был он хорошо поддат, насуплен и зол:
– Так, зафиксируйте мне телесные повреждения! Я вообще-то юрист и этого так не оставлю! – сказал он, старательно изображая трезвого.
– Что произошло? – спросил я.
– Вот эта мадам меня табуреткой по голове ударила! – обличающе сказал он, указывая пальцем.
– Не ври, …лочь такая! Какой табуреткой? Я детским стульчиком слегка стукнула! А надо было вообще убить! Знаете, что он сделал? Он в ломбард сдал золотые коронки и кольцо золотое! Это всё от моей бабушки осталось! Какое ты имел право, …варь?!
– Да ты сама же пила на эти деньги? Чего ты возбухаешь?
– Стоп! Утихли оба! – рявкнул Герман. – Женщина, выйдите, ваши разборки нам сто лет не нужны!
– А вы где-то работаете? – спросил я побитого, помня, что он назвался юристом.
– Естественно, в колледже преподаю. Соискатель учёной степени кандидата юридических наук, – с апломбом ответил он.
– На здоровье какие жалобы? – спросил я.
– Голова болит, наверно череп пробит, – поморщившись, ответил он. – В больницу меня повезёте?
– Да, поедемте, – согласился я.
В волосистой части головы, аккурат на темени, имелась неглубокая ранка, больше похожая на ссадину. Наощупь патологической подвижности костей черепа не определялось, неврологический статус нич5м не настораживал. Зато алкогольное опьянение было выражено отлично. Тем не менее увезли мы его в стационар с подозрением на закрытую черепно-мозговую травму.
Вникать в дрязги этих людей у меня нет ни малейшего желания. Оба хороши, пьют и скандалят вместе. Единственное, что возмущает, так это преподавательская деятельность болезного. Пьяниц нельзя и на пушечный выстрел подпускать к педагогической работе. Хотя вполне возможно, что господин попросту соврал, желая возвыситься в наших глазах.
Далее поехали по вызову полиции к мужчине тридцати пяти лет, находившемуся в остром психотическом состоянии. Примечание гласило, что он сломал домофон и почтовые ящики в подъезде, а для полного счастья ещё и с полицейскими подрался. Одним словом, оторвался по полной, пофестивалил на славу. Потом будет что вспомнить!
На двери подъезда виднелись следы ударов каким-то тяжёлым предметом, но домофон всё-таки работал. А вот почтовые ящики были раскурочены в хлам. Дверь квартиры оказалась открытой и оттуда раздавались разъярённые мужские вопли. Кроме самого больного и троих полицейских в квартире находилась его мать. Беседовать лучше не с полицейскими, а с близкими больного, живущими с ним бок о бок. Те владеют большей информацией о заболевании и сообщат ценные анамнестические сведения. Вот потому мы и позвали мать на лестничную площадку, дабы обстоятельно побеседовать.
– Вы не дадите мне что-нибудь успокоительного? А то меня всю трясёт, – попросила она.
– Обязательно дадим, – пообещал я. – Давайте сперва здесь поговорим, а то в квартире он будет перекрикивать. Что произошло, расскажите пожалуйста?
– Опять обострение, уже третий день колобродит. Злой как собака, всё не так и не этак, всякую бредятину несёт. Как только не поубивал никого…
– Он у психиатра наблюдается?
– Да, уж давно. Какое-то шизоидное расстройство.
– Хм, шизоидное?
– Нет, слово длинное, забыла, как точно…
– Шизоаффективное?
– Вот-вот, эффективное и плюс мания!
– Он сейчас трезвый?
– Да куда ему пить-то? И без этого дурак дураком.
Пациент в застёгнутых сзади наручниках и порванной на груди рубахе сидел на полу возле дивана. Буйствовать физически он не мог, зато делал это словесно, беспрестанно угрожая и что-то требуя:
– Вы не имеете права меня задерживать, я из ФСБ! Сейчас приедет кортеж и узнаете!
– Виталий, тише, успокойся. Зачем ты ящики разломал?
– Там прослушивающий центр поставили, управляющая компания <Название>! Я все их схемы выявил. А вам они сколько заплатили? Сколько, я спрашиваю? Ни фига у вас не выйдет, понятно? У меня все под контролем, все схемы, все откаты и кто кому занёс!
– Виталий, вы сейчас где находитесь?
– Слышишь, я тебе ща лицо сломаю! Мне пофиг, я по любому буду прав!
– Виталий, жалобы на здоровье есть?
– Ахаха, ну вы клоуны! Вы же никто, пешки, вас втёмную используют! Букашки, блин! Я из центра по борьбе с коррупцией ФСБ! Вы будете на коленях ползать и умолять! А я никого не пожалею, хватит! Мне только пальцами щёлкнуть и всё! Сними наручники! Сними пока не поздно!
Говоря всё это, он не сидел спокойно, беспрестанно ёрзал и пытался достать до нас ногами. Беседа явно не ладилась, поэтому, заполнив паспортную часть карты вызова, мы повели его в машину. Путь был недалёк, но оказался тернистым и долгим. Больной спокойно не шёл, а пытался кусаться и бить головой. Короче говоря, в стационар его доставили с трудом. Да и там он не желал утихать, проявляя агрессию ко всем, попадавшим в поле зрения.
Виталия одолела гневливая мания с бредовым компонентом. Во времена до нашей эры, будучи юным студентом мединститута и не имея практического опыта, я представлял её совсем по-другому. Мне думалось, что гневливая мания – это просто излишняя раздражительность на фоне болезненно повышенного настроения. Вспылил, тут же успокоился и вновь стал кайфовать. Подумаешь, делов-то. Вполне вероятно, что некоторые и сейчас так думают.
На самом же деле, гневливая мания не имеет ничего общего с эйфорией и благодушием. Она являет собой концентрат злой разрушительной энергии. Неукротимая неутихающая ярость – вот её обличье. При шизофрении больные также могут проявлять агрессию и злобу, но там это носит оборонительный характер. Они защищаются от мнимых врагов, либо подчиняются императивным галлюцинациям. А вот при гневливой мании больные находятся не в обороне, а в активном наступлении. Для этого энергии хоть отбавляй, словно от ядерного реактора.
Здесь лишь одно радует. Шизоаффективное расстройство не имеет непрерывного течения. Промежутки между психотическими эпизодами есть всегда и всегда они полностью светлые. А когда возникнет следующий эпизод и вообще возникнет ли, это пока нельзя предсказать.
Освободившись, поехали к женщине тридцати четырёх лет с болью в груди и теряющей сознание. В примечании раскрывалась возможная причина недугов: «Расстроилась после ссоры». И это полностью объясняло, почему такой вызов дали именно нам.
Супруг больной, мускулистый, высокий, с правильными чертами лица, вид имел виноватый и даже какой-то побитый:
– Посмотрите, ей совсем плохо, того гляди отключится, – напряжённо сказал он.
Больная лежала на широкой кровати, по пояс укрытая одеялом. Красивое лицо выражало страдание, дыхание тяжёлое, одна рука лежала на груди, другая – откинута в сторону. Что и говорить, картина была эффектной, хоть мелодраму снимай.
– Здравствуйте, что случилось? – умышленно прохладно спросил я.
– Плохо… Сердце болит и задыхаюсь…
– С мужем поссорились? – задал я второй вопрос.
– Я не ссорилась, это он меня довёл…
– То есть вы понервничали?
– Да…
– Раньше такое бывало?
– Было, но не так сильно. А сегодня до инфаркта довёл.
– Покажите, где болит?
– Вот здесь, – показала она на левую сторону груди.
– Понятно. Сейчас ЭКГ сделаем, грудь освободите, ноги раскутайте и руки положите вдоль туловища.
Как и ожидалось, кардиограмма никаких сюрпризов не преподнесла. Была она просто на загляденье, впрочем, как и сатурация. Пациентку всё это не обрадовало, хотя возмущаться не стала и сухо с нами распрощалась. Да и ладно, мы не в обиде. Наоборот хорошо, что всё обошлось без ужастиков. Хотелось ей мужа постращать, чтоб в следующий раз не смел перечить, только ничего не вышло. Выставил я ей острую реакцию на стресс, и мы отчалили восвояси.
На этом моя полставочная смена завершилась. И опять я надолго исчез, хотя в этот раз ничего сверхъестественного не происходило. Просто в рутине застрял. То на подработки ходил, то бытовыми делами занимался. В общем приношу извинения за свою очередную пропажу.
До новых встреч, уважаемые читатели!
Все имена и фамилии изменены