В воскресенье утром ударил такой мороз, что птицы замертво падали с веток. Снег скрипел под ногами, как битое стекло, и пар изо рта поднимался густыми столбами. Алексей Петрович проснулся затемно, зажёг лампу и долго сидел на краю кушетки, глядя на свои руки — они дрожали. Не от холода — от волнения.
Вчера, в сочельник, батюшка Дмитрий причастил Наталью. Она исповедовалась долго, больше часа, и вернулась из кухни, где стоял аналой, с красными глазами, но спокойная, светлая. Елена Николаевна не спрашивала ни о чём, только перекрестила дочь молча.
— Завтра венчаемся, — сказала Наталья Алексею Петровичу, когда он вошёл в её комнату. — Вы не передумали?
— А вы? — спросил он.
— Нет. Только мне страшно. Не умереть страшно — я уже привыкла. Страшно, что вы потом будете жалеть. Оглянетесь через год, через два и подумаете: зачем я связал свою жизнь с покойницей?
Он взял её лицо в ладони.
— Я не буду жалеть, — сказал он. — Я буду помнить. Это разные вещи.
Она поцеловала его в щёку — в первый раз сама. Поцелуй был лёгкий, сухой, почти детский, но он обжёг его, как огнём.
Теперь, в морозное утро, он одевался медленно, стараясь не шуметь. Елена Николаевна уже встала — возилась на кухне, готовила завтрак. Пахло блинами и топлёным маслом. Наталья ещё спала — ей велели набираться сил.
Батюшка Дмитрий приехал ровно в девять, на розвальнях, с дьячком — тощим, рябым мужиком с жидкой бородёнкой, который нёс дароносицу и кадило. В доме было тесно, но торжественно. Поставили аналой в гостиной, зажгли свечи. Елена Николаевна застелила пол белой простынёй — от иконы до порога, как велел обычай.
— Венчание будет на дому, — сказал батюшка. — Барышня не доедет до церкви. Бог простит, он милостив.
Наталью разбудили. Она оделась в белое платье — не подвенечное, а простое, ситцевое, какое носила летом, но Елена Николаевна приколола к нему кружевной воротничок, единственное украшение, оставшееся от её собственного приданого. Волосы распустили, надели венок — из сушёных васильков, которые Наталья берегла в шкатулке. Васильки были ломкие, бледные, но в свете свечей казались живыми, синими.
Алексей Петрович ждал в гостиной. Увидев Наталью, он замер. Она шла медленно, опираясь на мать, бледная, прозрачная, но с таким светом в глазах, что он подумал: вот оно, счастье. Вот оно, то, ради чего стоит жить и умирать.
Они встали перед аналоем. Батюшка начал читать — тихо, торжественно, нараспев. Голос у него был низкий, грудной, с приятной хрипотцой. Слова лились, как река, древние, тяжёлые, полные смысла, который не нужно понимать умом — только сердцем.
— Господи Боже наш, славою и честию венчай их...
Наталья смотрела на икону, потом переводила взгляд на Алексея Петровича. Губы её шевелились — она, кажется, молилась. Он тоже пытался молиться, но слова путались, мысли разбегались, и он только повторял про себя: «Господи, спаси её. Господи, спаси».
Когда надевали венцы, дьячок запел тонким, пронзительным голосом. Венцы были старые, медные, почерневшие от времени — батюшка привёз их из церкви. Они тяжело лежали на головах, и Алексей Петрович боялся, что Наталье тяжело, но она держалась прямо, только губы её чуть дрожали.
— Обручается раб Божий Алексей рабе Божией Наталии...
Елена Николаевна стояла в углу, прижав платок к лицу. Она не плакала — только смотрела, смотрела, стараясь запомнить каждое мгновение. Анюта, приживалка, ревела в голос, уткнувшись в фартук. Фома, приглашённый из уважения, стоял в дверях, держал шапку в руках и хлопал глазами, ничего не понимая, но чувствуя важность минуты.
Когда батюшка сказал: «Венчай, Господи, брак сей», — и трижды обвёл их вокруг аналоя, Алексей Петрович почувствовал, что Наталья пошатнулась. Он поддержал её за локоть. Она улыбнулась, прошептала: «Ничего, я крепкая».
После венчания их отпустили в отдельную комнату — кабинет, где Алексей Петрович спал ночью. Елена Николаевна подала им чаю с пирогом, но никто не ел. Они сидели рядом на кушетке, держались за руки и молчали. Молчание было полным, глубоким, какое бывает только между людьми, которым не нужно слов.
— Ты теперь мой муж, — сказала Наталья тихо, пробуя слово на вкус. — А я — твоя жена. Странно. Так странно, что даже не верится.
— Верится, — ответил он. — Потому что это правда.
Она положила голову ему на плечо. Он обнял её, чувствуя, какие хрупкие, горячие у неё плечи, как быстро бьётся сердце.
— Я бы хотела прожить с тобой долго, — сказала она. — Очень долго. Лет пятьдесят. Или шестьдесят. Чтобы состариться вместе, чтобы внуков нянчить. Но, наверное, не судьба.
— Не говори о судьбе, — попросил он. — Побудем сегодня просто так. Без мыслей о конце.
— Хорошо, — согласилась она. — Без мыслей.
Они просидели так до вечера, иногда перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. За окнами смеркалось, свечи догорали, и в комнате становилось темно, но им не хотелось зажигать новые.
Под вечер приехал Белов — нежданно, с бутылкой коньяка в одной руке и кульком пряников в другой. Он был трезв, даже бодр, чего за ним не водилось.
— Поздравить приехал, — сказал он, снимая шубу. — Люблю я, знаете ли, когда люди наперекор судьбе идут. Бессмысленно, но красиво. Как падающая звезда.
Он выпил с Алексеем Петровичем, пожелал Наталье здоровья, которого не мог дать, и, помявшись, попросил разрешения её осмотреть. Наталья не возражала.
Осмотр был недолгим. Белов вышел от неё хмурый, но ничего не сказал — только кивнул Алексею Петровичу и прошёл на кухню, где Елена Николаевна собирала ужин.
— Сердце, — сказал он тихо, чтобы не слышала Наталья. — Раньше я думал — лёгкие, а теперь вижу: сердце тоже изношено. Болезнь идёт по всем фронтам. Будьте готовы к худшему в любой момент.
— Я готов, — сказал Алексей Петрович.
— Врёте, — ответил Белов, глядя ему в глаза. — Никто не готов. Но вы хотя бы не бежите. Это уже много.
Он уехал затемно, оставив коньяк и пряники. Елена Николаевна постелила молодожёнам в той же комнате, где стояла кушетка, а сама легла на полу в гостиной, подложив под бок тулуп. Анюта принесла ей подушку, но она отказалась.
Ночь прошла тихо. Алексей Петрович лежал рядом с Натальей, боялся пошевелиться, чтобы её не потревожить. Она спала, положив голову ему на грудь, и дыхание её было ровным, спокойным. Он слушал это дыхание, боялся, что оно прекратится, и считал — вдох, выдох, вдох, выдох. Сто семнадцатый, сто восемнадцатый...
Под утро она проснулась, поцеловала его в подбородок.
— Ты не спишь? — спросила шёпотом.
— Не сплю.
— А я спала. И мне снилось, что мы едем куда-то в поезде. За окном море, и солнце, и пальмы. Ты купил мне мороженое, и оно таяло, капало на платье. А я смеялась. И мне было так легко, как никогда в жизни.
— Может, когда-нибудь мы поедем, — сказал он, хотя знал, что не поедут.
— Может быть, — ответила она и снова уснула.
Утром, когда Елена Николаевна подала самовар, Наталья вышла к чаю сама, без помощи. Села за стол, отпила из стакана, съела кусочек пирога. Вид у неё был бодрый, почти здоровый, и Алексей Петрович на мгновение обманулся — поверил, что всё ещё может наладиться. Что Белов ошибся. Что чудо случится.
Но, взглянув на Елену Николаевну, он увидел её глаза — спокойные, печальные, знающие. Она не обманывалась. И он понял, что тоже не должен обманываться. Должен принимать каждый день как подарок, каждый час как дар, каждую минуту как милость.
Он встал из-за стола, подошёл к Наталье, поцеловал её в макушку.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Слышишь?
— Слышу, — ответила она. — И я тебя.
Елена Николаевна отвернулась к окну, долго смотрела на снег, потом сказала, не оборачиваясь:
— Живите, дети. Живите, пока можно. А остальное — как Бог даст.
И было в этих словах что-то такое, отчего у Алексея Петровича защипало в носу, и он, как мальчишка, отвернулся, чтобы никто не увидел его слёз. Потому что он был мужчиной, потому что должен был быть сильным, потому что если он раскиснет — кто поддержит их обеих?
Но внутри у него всё плакало. Плакало от любви, от страха, от невозможности остановить время. От того, что он наконец-то понял: настоящее счастье всегда коротко. Оно как вспышка молнии — освещает всё вокруг, а потом оставляет темноту, которая кажется ещё чернее, чем прежде.
Но он не жалел. Он был благодарен за эту вспышку. Даже если за ней — только тьма.
Дни после венчания потянулись тихие, ровные, похожие один на другой, как чётки — одинаковые бусины, нанизанные на одну нить. Алексей Петрович почти не бывал в своей усадьбе. Марфа Ивановна, вздыхая, присылала с Фомой узелки с бельём, едой, книгами. Она уже смирилась с тем, что барин живёт в Заречье, и только качала головой: «Молодые, глупые, что с них взять».
Наталья держалась удивительно бодро. Она вставала всё раньше, пробовала помогать матери по хозяйству — перебирала крупу, мыла посуду, даже пыталась подметать пол, но Елена Николаевна отбирала веник и уводила её в гостиную, усаживала в кресло.
— Не балуй, — говорила она строго, но без злости. — Твоё дело — жить. А жить — это не метлой махать.
— Жить — это делать что-то, — возражала Наталья. — Сидеть и ждать смерти — не жизнь.
— Тогда читай. Или вяжи. Но не надрывайся.
Наталья вязать не умела и учиться не хотела. Зато читала запоем, по нескольку часов подряд, пока глаза не начинали слезиться. Алексей Петрович привёз из своей библиотеки всё, что могло её заинтересовать: Тургенева, Толстого, Чехова — тоненькую книжку рассказов, только что вышедшую в Москве. Наталья прочла «Степь» и заплакала.
— Как он пишет, — сказала она, вытирая слёзы. — Как будто сам там был, в этой степи, и видел всё своими глазами. И так жалко, что я никогда не увижу настоящей степи. Только нашу, залесённую, бедную.
— А мы поедем, — сказал Алексей Петрович. — Как только ты поправишься.
Она посмотрела на него с лёгкой, грустной усмешкой.
— Когда я поправлюсь? Ты сам в это веришь?
— Верю, — ответил он твёрдо. — Потому что если не верить — незачем жить.
Она ничего не сказала, только погладила его по руке.
Февраль принёс метели. Дни стали совсем короткими, солнце показывалось редко, и дом в Заречье утопал в сугробах по самые окна. Елена Николаевна экономила дрова — топили только гостиную и Натальину комнату, остальные помещения стояли холодные, с инеем на стенах. Алексей Петрович привозил дрова из своей усадьбы, но их всё равно не хватало.
Однажды, в середине февраля, Наталья проснулась с кашлем. Сначала она пыталась скрыть — откашливалась в подушку, делала вид, что ничего не случилось. Но Алексей Петрович услышал.
— Опять? — спросил он, садясь на кровати.
— Пройдёт, — ответила она. — Это от сырости.
Но кашель не проходил. К вечеру он стал глубже, надрывнее, с влажными хрипами. Елена Николаевна, побледнев, заварила липовый цвет, дала малинового чая. Наталья пила послушно, но жар не спадал.
На следующий день приехал Белов. Он осмотрел больную долго, молча, с таким выражением лица, от которого у Алексея Петровича похолодело внутри.
— Что? — спросил он, когда врач вышел в коридор.
— То, — ответил Белов, не глядя на него. — Второй приступ. Началось. Раньше, чем я думал. Видимо, простудилась где-то.
— Она не выходила из дому!
— А окна? Она сидит у окна, читает. Сквозняк. Сырость. Этого достаточно. — Белов вздохнул, потёр переносицу. — Я сделаю всё, что могу. Но вы, батенька, готовьтесь. Может быть, месяц. Может быть, две недели. Может быть, меньше.
Алексей Петрович прислонился к стене и закрыл глаза. Ему показалось, что пол уходит из-под ног, что стены плывут, что весь этот мир, такой прочный, такой настоящий, вдруг превратился в картонные декорации, которые вот-вот рухнут.
— Есть что-то, что мы можем сделать? — спросил он глухо.
— Одно, — ответил Белов. — Сделать её последние дни счастливыми. Не мучить лекарствами, которые не помогут. Не возить по докторам. Не создавать иллюзий. Пусть она будет там, где хочет, с кем хочет, и делает то, что хочет. Это единственное, что мы можем.
Белов уехал, оставив настойку от кашля и порошки от жара. Алексей Петрович вернулся в Натальину комнату, сел на стул у кровати. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала — дышала часто, неровно.
— Слышала? — спросила она, не открывая глаз.
— Что?
— Всё. Стены тонкие. Я знаю, что мне осталось мало. Не надо от меня скрывать.
— Не буду, — ответил он. — Я просто хочу быть с тобой. Каждый день. Каждый час.
Она открыла глаза, посмотрела на него — всё тем же прямым, требовательным взглядом, от которого ему становилось и страшно, и сладко.
— Тогда почитай мне, — попросила она. — Что-нибудь хорошее. Про любовь. Про то, что не кончается.
Он взял книгу — Чехова, рассказ «Дама с собачкой» — и начал читать. Голос его дрожал, он спотыкался на словах, но она слушала внимательно, и на лице её появилось то спокойное, почти счастливое выражение, которое он так любил.
Он читал долго, до самого вечера. А когда кончил, закрыл книгу и сказал:
— Знаешь, ведь это про нас. Не про Гурова и Анну Сергеевну, а про нас. Только там — расставание, а у нас — встреча.
— И там — обман, — добавила она тихо. — А у нас — правда. Даже если короткая, зато настоящая.
Она взяла его руку, прижала к своей щеке.
— Я не хочу, чтобы ты меня хоронил, — сказала она. — Ты обещай мне. Когда я умру — не хорони меня. То есть, похорони, конечно, но не душой. Не умирай вместе со мной. Живи. Женись. Рожай детей. Будь счастлив.
— Без тебя? — спросил он, и голос его сорвался.
— Без меня, — твёрдо ответила она. — Я не хочу, чтобы ты стал памятником моей смерти. Я хочу, чтобы ты был живым. Ты понял?
— Понял, — сказал он, хотя на самом деле не понимал. Не мог понять. Не хотел.
— Повтори.
— Я буду жить, — сказал он, как клятву. — Я буду жить. Честное слово.
Она улыбнулась и закрыла глаза.
Ночью жар усилился. Наталья металась, бредила, звала мать, отца, кого-то ещё, кого Алексей Петрович не знал. Он сидел рядом, держал её за руку, вытирал пот со лба. Елена Николаевна, не спавшая третьи сутки, меняла компрессы, молилась в углу.
К утру кризис миновал — жар спал, дыхание выровнялось. Наталья открыла глаза, увидела Алексея Петровича, сидящего на стуле, и слабо улыбнулась.
— Ты здесь, — прошептала она. — Всё время здесь. Ты не уходил?
— Не уходил.
— Спасибо тебе, — сказала она. — Я, кажется, люблю тебя ещё больше. Хотя, казалось бы, куда больше?
Он наклонился, поцеловал её в губы — впервые после венчания по-настоящему, не в лоб, не в щёку, а долгим, бережным, как причастие, поцелуем.
— Живи, — сказал он. — Пожалуйста. Живи для меня.
— Попробую, — ответила она.
И это «попробую» прозвучало громче, чем любые обещания.
На следующий день Наталья попросила вынести её в гостиную, к ёлке. Ёлка уже осыпалась, иголки лежали на полу жёлтым ковром, но свечи ещё можно было зажечь.
— Хочу посмотреть на огни, — сказала она. — В последний раз в этом году.
Её усадили в кресло, зажгли свечи. Комната наполнилась тёплым, мерцающим светом, и в этом свете лицо Натальи показалось Алексею Петровичу неземным — таким, каким его пишут на иконах: просветлённым, тихим, уже не принадлежащим этому миру.
— Хорошо, — сказала она, глядя на огоньки. — Как в раю. Только рая нет, наверное. Есть только то, что мы сами себе создаём. Вот ты, мама, этот дом, эти свечи — вот мой рай. Больше мне ничего не нужно.
Елена Николаевна, стоявшая в дверях, заплакала — тихо, пряча лицо в платок. Алексей Петрович обнял Наталью, и они сидели так, пока свечи не догорели, оставив после себя запах воска и тишину.
В ту ночь Наталья спала спокойно, без бреда. А Алексей Петрович не спал вовсе. Он вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух, поднял глаза к небу. Звёзды стояли яркие, колючие, и среди них он вдруг увидел одну — очень яркую, падающую. Она летела вниз, чертя по небу огненную полосу, и он загадал желание. Не для себя — для неё.
«Пусть она не страдает, — подумал он. — Пусть уйдёт легко. А я — я справлюсь. Я обещал».
Звезда упала за лесом, и стало темно. Он постоял ещё немного, потом вернулся в дом, лёг рядом с Натальей, обнял её и закрыл глаза. И в темноте, перед самым сном, он услышал её голос — тихий, чистый:
— Я тебя люблю.
— И я тебя, — ответил он.
И заснул. И не видел снов. Потому что сны кончились. Началась явь — самая страшная и самая прекрасная, какая только бывает в жизни.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :