Симбирская губерния в тех местах, где стоит село Никольское, — край ровный, скучный, однообразный. Леса здесь нет, только поля, перелески да редкие овраги, поросшие кустарником. Поля уходят за горизонт, и кажется, что нет им конца. Летом они стоят золотые от ржи и пшеницы, осенью — чёрные, с пожухлой стернёй, зимой — белые, без единого пятнышка, а весной — мокрые, грязные, но обещающие новую жизнь. Река, на которой стоит село, называется Гремячка — мелкая, узкая, только весной полноводная, а к середине лета пересыхает так, что перейти можно по камням.
Село Никольское большое — дворов под сотню, с церковью, с лавкой, с волостным правлением. Церковь здесь каменная, пятиглавая, строили ещё при Екатерине, на средства помещика, который давно уже уехал в Петербург и не появлялся. Стоит церковь на пригорке, видна за десять вёрст, и колокольный звон разносится далеко над полями, созывая крестьян к обедне. Батюшка здесь отец Павел — человек старый, добрый, но слабый здоровьем. Он почти не служит, больше сидит дома, лечится травами да молится. Все дела по приходу ведёт дьякон Анисим — молодой ещё, тридцати пяти лет, но уже с глубокими морщинами на лбу и с такими глазами, в которых читается что-то невысказанное, тяжёлое.
Анисим — местный, из крестьянской семьи. В детстве он помогал отцу в поле, потом выучился грамоте у старого дьячка, потом поступил в духовное училище, потом женился, но жена умерла через год, оставив его одного. Детей не было. Он остался в Никольском, служил, помогал отцу Павлу, но в душе его жила тоска. Не та, что гложет от безделья, и не та, что от несчастной любви, а глубокая, беспричинная, которую он сам не мог объяснить. Она приходила по ночам, когда он оставался один в своей маленькой избе на краю села. Она сидела с ним за столом, когда он пил чай. Она лежала рядом, когда он ложился спать. Она была с ним всегда.
Утром, тридцатого мая 1860 года, Анисим проснулся от того, что за окном пели птицы. День обещал быть тёплым, солнечным. Он встал, умылся холодной водой, надел подрясник, почистил сапоги. На столе осталась недоеденная краюха хлеба и вчерашний чай. Он съел хлеб, запил чаем, перекрестился на икону в углу — Спаситель, строгий, с пристальными глазами, смотрел на него со стены, и Анисим привычно отвёл взгляд. Он не мог долго смотреть на этот лик. Что-то было в нём такое, что заставляло душу болеть.
На службу он пошёл затемно. Церковь была пуста, только старухи, которые пришли к заутрене, стояли у левого клироса, шептали молитвы. Отец Павел служил вяло, с одышкой, часто останавливался, кашлял. Анисим подпевал, читал, кадил, но сам не слышал себя. Мысли его были далеко. Он думал о том, что жизнь проходит, что ему уже тридцать пять, а он так и не нашёл того, ради чего стоило бы жить. Служба? Но служба была привычкой, не призванием. Вера? Вера была, но в ней было больше страха, чем любви. Люди? К людям он привык, но не любил их по-настоящему.
После службы к нему подошла старостиха, Марфа Егоровна, женщина бойкая, властная.
— Отец Анисим, — сказала она, — а ты слышал новость?
— Какую, Марфа Егоровна? — спросил он, хотя ему не хотелось ничего слышать.
— Приезжая у нас. Вдова. Из Петербурга. Имение купила, на том берегу, что за Гремячкой. Говорят, хочет школу строить.
Анисим нахмурился.
— Школу? Зачем?
— А чтоб дети учились, — сказала старостиха. — Ты, батька, недоволен?
— Я ничего, — ответил он. — Просто удивительно.
Он не придал этому значения. Вдовы приезжие — дело обычное. Кто-то покупает имение, кто-то продаёт, кто-то строит, кто-то рушит. Пройдёт год-другой, и о ней забудут.
Но он ошибался.
Через три дня, в воскресенье, на обедню пришла она.
Анисим увидел её, когда она переступала порог церкви. Молодая, лет двадцати пяти, в чёрном платье, с кружевным платком на плечах. Лицо её было бледным, глаза — тёмными, глубокими, с такой же тоской, как у него. Она перекрестилась двуперстием, поклонилась, прошла к правому клиросу и встала там, не поднимая глаз.
Анисим не мог отвести от неё взгляда. Он забыл, что надо читать, забыл, где находится, забыл, кто он. Отец Павел кашлянул, потом ещё раз, потом позвал:
— Отец Анисим, что стоишь? Читай!
Он опомнился, начал читать, но слова путались, буквы плыли. Он видел только её — тёмный силуэт на фоне светлого окна, чёрный платок на плечах, тонкие руки, сложенные на груди.
Служба кончилась. Люди выходили из церкви. Анисим стоял у амвона, сжимая в руках кадило, и ждал. Она вышла последней, поравнялась с ним, подняла глаза. В них было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.
— Вы отец Анисим? — спросила она.
— Я, — ответил он.
— Меня зовут Елена Павловна. Я ваша новая соседка. Хотела познакомиться.
— Очень приятно, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, чуждо.
Она улыбнулась — чуть заметно, одними глазами — и вышла.
Анисим остался стоять. В церкви было тихо, пахло ладаном и воском, где-то на колокольне загудел колокол. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла, и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Тоска, которая жила в нём все эти годы, вдруг изменилась. Стала острее. Стала слаще. Стала невыносимой.
Через неделю он узнал о ней больше.
Елена Павловна была вдовой штабс-капитана, погибшего в Крымскую кампанию. Она продала дом в Петербурге, купила имение на Симбирщине и теперь жила здесь одна, с горничной да старым камердинером. Детей у неё не было. Она хотела открыть школу для крестьянских детей, учить их грамоте, счёту, закону Божьему. Мужики сначала косились, бабы шептались, но никто не возражал. Школа — дело богоугодное.
Анисим слышал эти разговоры на сходе, в лавке, на улице. Люди говорили о ней с уважением, но и с опаской — чужая, городская, непонятная. Он сам не знал, что о ней думать. Он боялся её. Боялся того, что она с ним делает. Боялся своих собственных мыслей, которые стали приходить по ночам.
Однажды, в середине июня, она пришла к нему сама.
Он сидел на крыльце своей избы, пил чай, смотрел на закат. Она появилась из-за поворота, в светлом платье, с корзинкой в руках.
— Добрый вечер, отец Анисим, — сказала она. — Не помешаю?
— Нет, — ответил он, поднимаясь.
Она села на лавку рядом, поставила корзинку на колени.
— Я принесла вам пирогов. Испекла сама. Не знаю, вкусно ли, но надеюсь, что угодила.
— Зачем? — спросил он.
Она удивилась.
— Как зачем? Вы местный священник. Я хочу с вами дружить.
— Я не священник, — сказал он. — Я дьякон. Священник у нас отец Павел.
— Простите, — она смутилась. — Я не знала.
Они сидели молча. Солнце садилось за полем, и небо горело малиновым, золотым, багровым. Было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака да кричали грачи.
— Вы давно здесь? — спросила она.
— Всю жизнь, — ответил он.
— И не скучно?
— Привык, — сказал он.
— А я не привыкла, — вздохнула она. — Городская. Мне здесь странно. Но нравится.
— Чем?
— Тишиной, — ответила она. — И тем, что люди простые. Не такие, как в Петербурге.
— В Петербурге какие? — спросил он.
— Другие, — она усмехнулась. — Сложные. Лживые.
— И здесь лживые, — сказал он. — Просто по-другому.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы странный, отец Анисим. Не похожи на других.
— Я такой, какой есть, — ответил он.
Она ушла, когда стемнело. Анисим проводил её до калитки, вернулся в избу, сел за стол. Пироги лежали на столе, ещё тёплые, пахли сдобой и корицей. Он отломил кусочек, положил в рот. Было вкусно. Впервые за долгое время он чувствовал вкус.
После того вечера, когда Елена Павловна принесла пироги и они сидели на крыльце до темноты, Анисим не мог найти себе места. Он ходил по избе, садился к столу, вставал, подходил к окну, снова садился. Мысли путались, сердце колотилось, и он не понимал, что с ним происходит. Он молился — становился на колени перед иконами, клал земные поклоны, шептал слова, которые знал наизусть с детства. Но молитва не шла. Слова застревали в горле, образы плыли, и вместо Спасителя он видел её лицо — бледное, с тёмными глазами, с той странной, невесёлой улыбкой.
На следующий день он не пошёл к ней. И на следующий тоже. Он боялся. Боялся, что если увидит её снова, то потеряет себя окончательно. Он старался заниматься делами — ходил к отцу Павлу, помогал по хозяйству, читал книги. Но всё валилось из рук. Отец Павел, старый, но зоркий, заметил его состояние.
— Что с тобой, Анисим? — спросил он, когда они сидели в его маленькой комнатке, пахнущей ладаном и сушёными травами. — Ты сам не свой. Хворь какая?
— Нет, батюшка, здоров, — ответил Анисим, отводя глаза.
— То-то здоров, — усмехнулся отец Павел. — А глаза у тебя как у больного. Или влюбился?
Анисим вздрогнул.
— Что вы, батюшка! Как можно?
— А так, — сказал старик. — Человек ты молодой, вдовый. Естественно.
— Я дьякон, — напомнил Анисим. — Мне не положено.
— Не положено, — согласился отец Павел. — Но бывает. Господь не запрещает любить. Он запрещает прелюбодеяние.
— Я не люблю, — сказал Анисим. — Я не знаю, что со мной.
— Узнаешь, — ответил старик и перевёл разговор на другое.
Анисим ушёл от него ещё более смущённым.
В конце июня, когда уже пошли дожди и Гремячка разлилась, он встретил её случайно на дороге. Она шла с корзинкой, видимо, из леса, и платье её было мокрым от дождя, волосы выбились из-под платка. Увидев его, она остановилась, улыбнулась.
— Отец Анисим! А я к вам шла.
— Ко мне? — удивился он.
— Да. Хотела посоветоваться. Я ищу место для школы. Мне сказали, что вы знаете все окрестности.
Он помолчал, потом сказал:
— Есть одно место. За рекой, на пригорке. Там когда-то был барский дом, но он сгорел. Земля хорошая, ровная.
— Покажете? — спросила она.
Он колебался. Идти с ней вдвоём, через реку, по лесу — что скажут люди? Но она смотрела на него так доверчиво, так открыто, что он не смог отказать.
— Пойдёмте, — сказал он.
Они пошли. Дождь перестал, выглянуло солнце. Гремячка разлилась, но брод оставался, и Анисим первым вошёл в воду, протянул ей руку. Она взяла её, и он почувствовал, как её пальцы дрожат. Или это у него дрожали руки? Он не знал.
Они перешли реку, поднялись на пригорок. Место и правда было хорошее — сухое, открытое, с видом на поля. Старый фундамент ещё сохранился, и можно было ставить новое здание.
— Здесь, — сказал Анисим, отпуская её руку.
Она огляделась, кивнула.
— Спасибо. Я завтра же пошлю плотников.
Они постояли молча. Ветер трепал её мокрые волосы, и Анисим смотрел на неё и не мог наглядеться.
— Елена Павловна, — сказал он. — Зачем вам это? Школа, дети? Вы могли бы жить в Петербурге, в своё удовольствие.
— Какое удовольствие? — усмехнулась она. — Я одна. Мужа нет, детей нет. Мне нужно дело. А школа — дело доброе.
— Доброе, — согласился он.
— Вы не одобряете? — спросила она.
— Одобряю, — ответил он. — Но не понимаю.
— Чего?
— Зачем вы здесь? Зачем вам эта глушь? Зачем мы?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы странный, отец Анисим. Задаёте такие вопросы, на которые нет ответов.
— Может, и нет, — сказал он. — Но я их задаю.
Она улыбнулась.
— Пойдёмте обратно. А то дождь опять начнётся.
Они пошли назад. На этот раз она взяла его за руку сама, и он не отнял.
Вернувшись в село, они разошлись. Анисим зашёл в избу, сел на лавку, закрыл лицо руками. Что с ним происходит? Он давал обет безбрачия, когда овдовел. Не по уставу — дьяконам можно было жениться, но повторный брак для вдового священнослужителя считался невозможным. Если он женится, он потеряет сан, потеряет место, потеряет всё. А если не женится — что тогда? Смотреть на неё издали, страдать, тосковать? Но он и так тосковал. Всю жизнь.
На следующий день к нему пришла старостиха Марфа Егоровна. Она была взволнована, говорила быстро, размахивая руками.
— Отец Анисим, что ж это делается? Ты с этой, с приезжей, по лесу ходишь, за ручку водишься? Люди видят! Языки чешутся!
— Ничего дурного не было, — ответил он. — Я показывал ей место для школы.
— Для школы! — фыркнула старостиха. — Знаем мы эти школы. Она безбожница, поди. В церковь ходит, а как помолиться — не знает. Двуперстием крестится, а толку?
— Она христианка, — сказал Анисим. — И школа — дело богоугодное.
— Богоугодное? — усмехнулась Марфа Егоровна. — А ты, батька, не больно с ней. Грех это.
Она ушла, оставив его в ещё большем смятении.
В июле, когда уже поспели ягоды и начался сенокос, школа начала строиться. Мужики помогали, кто чем мог. Елена Павловна приезжала каждый день верхом на лошади, в простом холщовом платье, без шляпки, с растрёпанными волосами. Она раздавала указания, спорила с плотниками, сама бралась за топор, когда нужно было подтесать бревно. Анисим смотрел на неё и не узнавал ту бледную, печальную женщину, которая приехала весной. Она была другой — живой, сильной, уверенной.
Однажды, когда плотники ушли обедать, она подошла к нему.
— Вы всё смотрите, отец Анисим. Но не помогаете.
— Я не умею, — ответил он.
— А вы попробуйте. Встаньте рядом, подержите доску. Это не трудно.
Он взял доску, и она начала строгать. Стружки летели в стороны, падали на землю, пахли деревом и смолой. Анисим смотрел на её руки — тонкие, сильные, с въевшейся смолой, — и думал о том, что никогда не видел таких рук у женщины.
— Вы удивлены? — спросила она, заметив его взгляд.
— Да, — честно ответил он. — Вы не похожи на других.
— На других? — усмехнулась она. — Каких других?
— На здешних. На городских. На всех.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю, — сказал он. — Но мне нравится.
Она покраснела, опустила глаза.
В августе школа была готова. Деревянное здание, крытое тёсом, с большими окнами и крыльцом. Внутри поставили столы, скамейки, доску. Елена Павловна объехала окрестные деревни, собрала детей, уговорила родителей отпускать их учиться. Набралось два десятка мальчиков и несколько девочек.
Первое занятие было в конце августа. Анисим пришёл посмотреть. Он стоял у двери, смотрел, как она учит детей буквам, как они выводят палочки и крючочки, как она поправляет их, гладит по головам, улыбается. Ему казалось, что он видит что-то святое, что-то такое, что было утеряно в мире, но здесь, в этой маленькой деревянной школе, возрождалось снова.
После занятий она подошла к нему.
— Ну как? — спросила она.
— Хорошо, — ответил он. — Очень хорошо.
— Вы не хотите помочь? Учить детей Закону Божьему? Я не сильна в этом.
Он подумал и согласился.
С того дня они стали видеться почти каждый день. Он приходил в школу, учил детей молитвам, рассказывал им о святых, о праздниках. Она сидела в углу, слушала, и иногда ему казалось, что она слушает не только детей, но и его. Что она ждёт его слов. Что они для неё важны.
В сентябре, когда уже похолодало, она пригласила его на чай. Он пришёл после вечерни, сел за стол, покрытый белой скатертью. Она налила чаю, поставила варенье, печенье. Они сидели и молчали. За окном шумел ветер, и было слышно, как где-то вдалеке лают собаки.
— Отец Анисим, — сказала она. — Вы верите в Бога?
Он удивился.
— Как можно не верить? Я дьякон.
— Это не ответ, — сказала она. — Многие служат, но не верят. А вы?
Он помолчал, потом ответил:
— Я верю. Но моя вера... она не такая, как у других.
— Какая?
— Сомневающаяся, — сказал он. — Я всё время сомневаюсь. В себе, в Боге, в людях.
— И в чём же вы уверены?
Он посмотрел на неё.
— В вас, — сказал он. — В последнее время — только в вас.
Она опустила глаза. В комнате стало тихо. Анисим понял, что сказал лишнее. Он хотел встать, уйти, извиниться, но она вдруг подняла голову и посмотрела на него.
— Я тоже в вас уверена, — сказала она. — С первого дня.
Он не знал, что ответить.
В ту ночь он не спал. Он лежал на своей жёсткой кровати, смотрел в потолок и думал о том, что это — любовь. Та самая, о которой он читал в книгах, которую осуждал в других, которую боялся сам. Она пришла. Нежданно, негаданно, в глухое село, в его тоскливую жизнь. И он не знал, что с ней делать.
Он молился. Молился до рассвета, просил у Бога прощения, просил сил, просил знака. Но Бог молчал. Или не слышал. А может, просто ждал, когда он сам решит.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :