Дождь в Петербурге этим вечером взял себе за правило не просто моросить, а вгрызаться в гранит набережных так, словно пытался смыть с лица города все наслоения времени. На Крестовском острове, за глухой стеной плюща, прятался особняк — не то призрак готической Англии, не то разорившееся поместье из-под Рязани, перенесённое сюда чьей-то властной фантазией. Электрический свет здесь не любили. В высоких стрельчатых окнах дрожало жёлтое пламя свечей, и по стенам фасада ползли тени растпний, не имевших к России никакого отношения.
Внутри всё было ещё более чуждым современности. В холле, выложенном тёмным деревом и уставленном канделябрами, витал запах ладана и сухих лепестков пиона. Мебель — резные кресла с гербами, никогда не существовавшими на гербовых свитках, дубовые сундуки, окованные медью. Посуда в горках — серебро с чернением, кубки, напоминавшие потиры. Стены главной залы почти сплошь были увешаны портретами. Мужчины и женщины смотрели с холстов надменно и отстранённо: они были облачены в дублеты и плащи с горностаем, их пальцы сжимали чётки и забытые символы власти. Приглядевшись, можно было заметить, что черты некоторых лиц слишком фотографичны — скулы, разрез глаз, улыбка — явно списанные с выцветших старых фотографий. Умершие предки хозяйки, переписанные в Средневековье её волей, висели кланом, не отпуская особняк из своего молчаливого круга.
Хозяйка, Софья Германовна, сидела в библиотеке. Ей было тридцать шесть — возраст, который на старинных миниатюрах называли «осенью красы», но её красота пока не думала увядать. Высокая, с пепельными волосами, уложенными в сложную косу вокруг головы, она напоминала ожившее надгробие знатной дамы. Платье из тёмно-синего бархата с длинными рукавами и глухим воротом облегало фигуру так естественно, будто иного наряда для неё никогда не существовало. Она не носила украшений, кроме одного — старинного ключа на цепочке, спрятанного в складках лифа. Рядом, на подлокотнике кресла, выгнув спину, дремала кошка. Чёрная, как антрацит, с янтарными глазами, она двигалась с той же ленивой, бескостной грацией, что и хозяйка. Звали её Агнесса, и в доме поговаривали, что кошка видит тех, кого приглашают на сеансы, ещё до того, как званые переступят порог.
Об этих сеансах и о самом обществе, собиравшемся в особняке, знали немногие. Официально никакого общества не существовало. За чайным столом и дубовым трапезным столом сходились люди, чьи имена мелькали в светской хронике и деловых колонках: банкир Ральф Аркадьевич Дрезен, чья финансовая империя оплела пол-Европы; депутат Государственной думы Вячеслав Игоревич Борков, умевший превращать любое скандальное слово в золото; профессор медицины Гнедич, патологоанатом с мировым именем, чьи студенты шутили, что он разговаривает с мёртвыми чаще, чем с живыми; физик-ядерщик Истомина, женщина с глазами, полными формул, и скепсиса, который, впрочем, дал трещину после первого же спиритического опыта. Была среди них и манекенщица Ирина, которую здесь по её настоянию звали исключительно Ирен — легкомысленная, взбалмошная, но с поразительным чутьём на потустороннее, словно её профессия, требовавшая перевоплощений, открывала ей дверь в иные образы. Был среди них и полковник следственного комитета Северов — сухой, с резко вылепленным лицом и привычкой смотреть на собеседника так, будто тот уже врёт.
Все они, недоверчивые, властные, привыкшие к конкретике, по разным причинам искали общества Софьи Германовны. Медиумом она не называлась — ей претило это слово, отдававшее ярмарочным балаганом. Она была «наблюдательницей междумирий», и её дар, холодный и безжалостный, как остриё хирургического зонда, не раз помогал этим людям в делах, далёких от потустороннего. Дрезен заключал контракты, посоветовавшись с тенью покойного партнёра. Борков угадывал интриги оппонентов, глядя на их мёртвых предков. Северов же до поры лишь наблюдал, не признаваясь себе, что его интерес к хозяйке имеет не только профессиональную подоплёку.
В этот вечер ждали всех. Не было пока только Ирен — она прислала записку, что задерживается на показе у одного скандального кутюрье, но непременно будет к десерту. Кухарка — полная молчаливая баба в длинном платье до пят и белом чепце, похожем на апостольник, — хлопотала у печи, готовя взвар с мёдом и пряностями. Гувернантка Алевтина Карловна, исполнявшая в отсутствии детей роль компаньонки и мажордома, проверяла, ровно ли разложены серебряные приборы на столе. На ней было мышиное платье с закрытым воротом и кружевной косынкой на голове — униформа, которую Софья Германовна ввела для всей прислуги без послаблений. В особняке служили только те, кто соглашался принять её правила игры, её летоисчисление, её моду на вечность.
Первым, как всегда, прибыл Дрезен. Его автомобиль остановился у ворот, и Агнесса, лежавшая на подоконнике, вдруг подняла голову, навострив уши. Софья это заметила. Она сидела у камина и перебирала колоду карт Таро, нарисованных по её эскизам на пергаменте. Каждая карта была портретом кого-то из умерших родственников, и в их символизме таилось что-то болезненно-личное. На карте «Повешенный» красовался её прадед, промышленник, повесившийся в семнадцатом году. На «Императрице» — бабушка с ледяными глазами и короной из собственных волос.
Банкир вошёл, отряхивая плащ, подбитый шёлком. Лицо его было мятежно-бледным, несмотря на обычную выдержку. Наклонившись к руке хозяйки, он зашептал:
— Софья Германовна, сегодня нам необходимо поговорить до сеанса. Дело исключительной важности. В моём особняке… стали пропадать вещи. Не просто ценности, а те, что были связаны с покойной женой. И вместе с ними — запах её духов. Я думаю, это не воры.
Софья подняла на него спокойные глаза. Прежде чем она успела ответить, в дверях показался Северов. Он пришёл без звонка — у него был свой ключ, доверенный ему полгода назад после дела о «Всаднике без головы», когда только вмешательство хозяйки особняка помогло ему раскрыть серию ритуальных убийств. Он взглянул на Дрезена, на Софью, и в его взгляде проскользнуло что-то, похожее на укол. Ревность? Или беспокойство?
— Я снова к вам, Софья Германовна, — произнёс он, не здороваясь излишне. — Сегодня утром из морга Гнедича исчез труп. Мужчина тридцати двух лет, без документов, без следов насилия. Исчез аккурат из запертого холодильника. Гнедич клянётся, что слышал ночью в прозекторской шаги и видел тень, похожую на… того, кто лежал на столе. Я бы списал на усталость, но профессор приедет сейчас и подтвердит.
Агнесса спрыгнула с кресла и, задрав хвост, направилась в залу с портретами. Она остановилась перед огромным холстом, изображавшим прадеда Софьи в рыцарских доспехах, и зашипела, выгнув спину. В ту же секунду в зале вздрогнули свечи — разом, как по команде. И с портрета на пол упала записка. Раньше её там не было.
Северов первым подошёл к холсту, поднял листок. На нём каллиграфическим почерком, чернилами, которые ещё не высохли, было выведено всего три слова:
«Один из вас мёртв. Продолжайте ужин».
Полковник обернулся. В комнате стояли он, Дрезен и Софья. Через пять минут должны были подъехать остальные, включая, вероятно, и припозднившуюся Ирен. Кто из них, сидящих за этим столом или только едущих сквозь дождь, уже не совсем жив? Кто из них марионетка? Или записка — жестокая шутка самой хозяйки, чьи таланты простирались дальше, чем позволяла вера в науку?
Софья обернулась к мужчинам, и тень улыбки тронула её губы. В неверном свете она вдруг показалась много старше, или наоборот — много моложе, словно её лицо состояло из разных эпох, как портреты на стене.
— Господа, — произнесла она, беря кошку на руки, — кажется, этим вечером я буду не единственным медиумом в доме. Кто-то ещё желает говорить с мёртвыми. И этот кто-то уже здесь.
В дверь постучали три раза — резко, с металлическим отзвуком. Прибыл депутат Борков. А за ним, почти бесшумно, вошли профессор Гнедич и Истомина. Детектив, в котором переплелись мистика, любовь и неизбежное убийство, только начинался. За окнами дождь превратился в ливень, намертво отрезав особняк от мира живых.
(продолжение следует)