Наутро Третьяк пробудился не в духе. Малуша, смекнув это, постаралась держать себя с мужем поласковей. Поставив перед ним на стол горячую кашу, она проговорила:
- Медку добавить тебе, дабы послаще вышло? Каша-то постная – пресной, поди, покажется.
Третьяк поморщился:
- Ведомо тебе, что мед я не жалую. Журави́ны* моченой принеси. Дюже нынче кислого охота.
- Сейчас, - кивнула Малуша и скрылась в сенях.
Бабка Светана, кряхтя, тоже уселась за стол.
- Как нынче спал-то, сынок? – вопросила она. – Давеча, кажись, скорехонько тебя сморило. Оно и немудрено: день трудный был.
Третьяк буркнул:
- Спал крепко, да нынче худо мне: голова трещит, будь она неладна.
- Это ты хмельного, поди, перебрал, - кивнула старуха.
- Я-то?
- Угу. Али запамятовал, что на бражку-то налегал? Потому нынче и на кислое тебя тянет.
- Помню я все – разум покамест не отшибло, - мрачно бросил Третьяк.
В это мгновение дверь отворилась, и вошла Малуша с плошкой моченых ягод. Поставив плошку на стол, она засуетилась возле печки.
- Луковника желаешь к киселю? – она глянула на мужа. – Когда стряпали, малость для себя мы оставили.
- Не желаю. Мне больше курники да рыбники по душе.
- Дык… пост нынче, родимый! – пожала плечами бабка Светана. – Потому и на стол поминальный скоромной снеди не ставили.
- Ведаю, что пост, - буркнул Третьяк, - а все одно: луковник мне не лаком!
- А Гостёна со Стемиром уплетали за обе щеки, - вздохнула Малуша. – Едва не подрались за последнюю четвертину.
- Да ну? – хмыкнула бабка Светана. – Взаправду?
- Угу. Гостёнка-то сама не своя до пирогов!
Третьяк обжег ее взглядом:
- Вот и потчуй луковником Стемира! Чай, не подавится, все до крошки съест.
- Да что ты, ей-Богу! – всплеснула руками Малуша. – Будет уж припоминать!
Старуха молча слушала их разговор, попивая кисель.
- Закончится пост – я тебе курник состряпаю. С дичью бы испекла, да какова нынче охота – волки по округе рыщут.
- Подобью свежей дичи, - пообещал Третьяк. – Покумекаю…
- Верно Малуша молвит, - кивнула бабка Светана, - пошто в лес соваться? Поспел мне, вон, сказывал: всякую ночь волков в поле видать… неровен час… обожди покамест! С голоду, чай, не пропадем: сало у нас на зиму припасено да мясо вяленое…
- Поглядим, - буркнул Третьяк и поднялся из-за стола. – На дворе я, коли что, буду.
Когда Малуша с бабкой Светаной остались одни, молодая травница рассказала о том, что случилось минувшей ночью. Старуха проговорила, качая головой:
- Ох, милая! Гляжу я, покою нет сердцу твоему. А ведь он дело молвил: до весны надобно позабыть тебе дорогу в лес. Сама разумеешь, отчего.
- Разумею… - прошептала Малуша. – Токмо горько мне… как зиму переживу, с ним не видаясь? С тоски, чай, помру…
- Не помрешь! Чего это тебе вздумалось? Ты о дитя помысли: на сердце радостнее станет.
- Зазря ты, бабушка, перстень не приняла… чую, обиделся Ведагор… досадно мне это!
Старуха насупилась:
- Я тебе свое слово молвила, и довольно об этом. Ты вон, лучше, стряпней займись, а я за прялку сяду… воротится муж – похлебка должна быть готова!
- Ох, бабушка, трудно с Третьяком сладить! Видала, каков он пробудился? Чернее тучи. Ежели он эдаким всякий день ходить станет, как я с ним жить буду? И к Стемиру он пошто привязался? Давеча и вовсе стыдно мне за него стало.
- Чего ж он учудил?
Малуша махнула рукой.
- Покоя ему Стемир не дает. Мыслит, вестимо, по нему я в свое время засохла. А мне Стемир никогда люб не был! Ведомо тебе, какова молва-то о нем шла…
- Ведомо. Парень-то он видный, сильный, да голова дурная: ветер в ней гуляет. Одна надежда у матери его: что женится да уймется, наконец. Улита – девка тихая, смирная. Авось и образумит его.
- Груньке тяжко живется с невестками, - проговорила Малуша, суетясь над грибной похлебкой.
Бабка Светана вздохнула:
- Загляда со Златой хозяйками себя почуяли, вестимо?
- Так она и сказывала. Чем девке подсобить, не ведаю. Нынче забежать она обещалась: хворью головной мается.
- Жалко девку, - кивнула старуха. – Да что поделаешь: покуда все в одной избе толкутся, покоя не жди. Не помер бы Гладила – порядку больше бы было. Загляда и впрямь девка властная оказалась. Гляжу, и Балуй, хоть не тихоня, а ее во всем слушает!
- Грунька сказывала, потакает он ей во всем, потому как в тягости она. А может и верно тогда Гостёнка молвила, что тяжелой она замуж пошла. Ох, бабушка! Боязно мне: ежели дитя мое народится раньше сроку, что тогда?
- Тогда, вестимо, народ помыслит, что и ты, подобно Загляде, тяжелой под венец пошла!
- То народ, а Третьяк как же? Он-то ведает, что не могла я понести раньше свадьбы! Не было греха промеж нами. Выходит, смекнет он, что дело неладно… ох, бабушка! Боязно мне!
Малуша уселась за стол и в отчаянии прижала ладони к пылающим щекам. Бабка Светана некоторое время молчала, а затем проговорила:
- Не пужайся, милая: раньше сроку ты дитя не народишь, ежели меня слушать станешь. В месяц травень, поди, на свет твое счастье явится. Твоя забота – тревожиться поменьше да мыслить о благополучном исходе. Наши премудрости-то нам на что? Травы свое дело сделают.
- Дак по всему должно это к середине лета случиться! Считать-то Третьяк умеет…
- Ну и что ж! Всяко бывает: мне ли не ведать? А что до Третьяка… придумаем, как дело сладить. Ты себя тревогой не изводи понапрасну! Главное, сама глупостей не натвори да меня слушай. Ох, прости, Господи, мою душу грешную…
Бабка Светана зашептала слова молитвы, осеняя себя крестом. Вдруг в сенях послышались чьи-то шаги и в дверь тихонько постучали. На пороге показалась Грунька.
- Заходи, девонька! – ласково кивнула ей старуха. – Одежу теплую скидывай: натоплено у нас. Садись рядышком со мною. Станем сейчас травки надобные искать. Как нынче-то здравие-то твое?
- Малость полегчало, да все одно – худо.
- Ну, не кручинься: что-нибудь придумаем.
И бабка Светана, кряхтя, проковыляла в угол избы, где хранились у нее всяческие снадобья…
Так, в заботах насущных, текло время, покуда трескучие морозы не разогнали народ по избам. Третьяк который день трудился дома: латал прохудившиеся корзины и короба, возился с мелкой мужской работой, то и дело проклиная злую стужу. Не единожды он порывался отправиться на реку, дабы поставить верши на рыбу, но бабка Светана всячески его отговаривала.
- Успеется, сынок! – в который раз сказывала она. – Схлынут морозы – тогда и сладишь дело! Поди, речка-то эдак промерзла – покуда лед прорубишь, сам околеешь!
- Невмоготу мне дома сидеть! – возражал Третьяк. – Душно, тошно. Вторая седмица пошла! Не привыкший я возле печки-то с утра до ночи. Да еще и дух этот травяной по всей избе… вон с того полавошника тянет экою пакостью!
- Дык… сынок... – оправдывалась бабка Светана, - это, вестимо, солнечник** в мешках лежит. Да и как не топить-то? Стряпать же всякий день надобно! А дух от трав целебный исходит… намедни, вот, с Малушей снадобья толкли… то дело доброе… придет народ – ан у нас все и готово!
- Дюже часто к вам ха́живают все, кому не лень! – недовольно бросил Третьяк. – Покою нету! Я после вечери вовсе не охоч до разговоров, а к вам, что ни день – топают бабы на ночь глядя!
Старуха усмехнулась:
- Дык то Добрава три вечера кряду захаживала. У Сидора спину сызнова прихватило – поди, застудил на дворе. Вот она и являлась за свежими снадобьями.
- А пошто сразу ей не дать было, чего просила?
- Ну… в горшочке-то на донышке оставалось… пришлось готовить сызнова…
Бабка Светана развела руками, а Третьяк, хмыкнув, принялся за свою работу.
- Квасу дай испить! – глянул он на Малушу, месящую тесто. – Мочи нет, душно – в глотке пересохло!
- Нету квасу, - ответила та, – в погреб идти надобно. Воды покамест испей!
Шумно выдохнув, Третьяк поднялся и прошел к кадке с водой. Бабка Светана заметила:
- Сынок, ежели эдак жарко тебе в избе, в сени ступай с лучиной, да обустройся там с работой. Токмо в сенях-то не топлено!
- Дюже темно, даже с лучиною.
Бабка Светана вздохнула. Помолчав некоторое время, Третьяк проговорил:
- А людям наказать надобно, дабы не шастали сюда до́ ночи! Коли вы молвить им стыдитесь, сам разберусь.
Старуха всполошилась:
- Да как же это, родимый? Всяко случается – и среди ночи ко мне, бывало, в избу стучали, и рано поутру! Сам ведь ты порою чуть свет приходил, когда отца прихватывало. А как, ежели нужда человеку явилась? Разве погоню я прочь, коли хворому худо? Ведь мы – травницы, людям помогаем, и подсобить тому, кто занемог – первое дело.
- Надобно растолковать, что теперича не одни вы живете. Я в доме хозяин и мне решать, в которую пору сюда ха́живать следует! Так али нет?
- Третьяк… - вступилась было Малуша.
- Молчи! – Третьяк возвысил голос. – Дозволь досказать! Днем ходят – одно дело. Но после вечери… это мне не по нраву!
- Сынок, - попыталась было смягчить его гнев бабка Светана, - ты не серчай! Не всякий день-то к нам кто и захаживает. Чего ты всполошился?
- Как же, не всякий! Не изба у вас, а проходной двор! Из родного дома сбежал – мыслил, тут покой сыщу, ан нет! Ведал бы, что эдак будет, не перешел бы сюда жить! Надобно было Малушу с собою уводить…
- Куды с собою-то? – всплеснула руками старуха. – У вас-то места вовсе нету! Почитай три семьи в одной горнице – разве ж это ладно?
- Балуй избу себе новую срубит – глядишь, и мы бы сподобились.
Малуша бросила отчаянный взгляд на бабку Светану. Та проговорила:
- Сынок, дык пошто же эдакое дело трудное зачинать, ежели у нас тут места довольно? Вы – на своей половине избы, я – на своей. Да мне угла-то и довольно. Лежанка токмо надобна да прялку было бы куды поставить…
- Хм-м… - недовольно протянул Третьяк.
Старуха вздохнула:
- Да и сам ведаешь, сынок, каковы мои лета! Тяжко одной со всем управляться… без Малуши разве я бы осилила эдакое хозяйство вести? Я, вон, полешком-то, бывает, валяюсь на лавке, а она вокруг меня суетится! И состряпает, и скотину покормит, и козу подоит. Куды мне нынче одной… а помру – изба вам достанется. Она у нас покамест крепкая!
- Не о тебе я толкую, баба Светана, а о людях! – сверкнул взглядом Третьяк. – Толкутся тут дюже много и без особой надобности. Нос суют в наше житье-бытье, а я того не потерплю!
- Ох, весь ты в Гладилу пошел! – покачала головой травница. – Тот тоже гостей не жаловал… Царствие Небесное…
- В кого бы я ни пошел, а слово свое молвил. Сунется кто на ночь глядя без особой на то нужды – все, как следует, растолкую.
- Будет тебе, Третьяк! – взмолилась Малуша. – Мы с бабушкой завсегда эдак жили: во всякое время к нам народ хаживал. Ты же ведал, кого замуж берешь? Внучку травницы ты взял.
- Вот то-то и оно, что взял! Потому главный нынче в доме я. Делу вашему я не мешаю – толките свои травы во здравие, однако ж всему своя мера есть! Перво-наперво ты обо мне мыслить должна, муже своем, а уж после об остальных… уразумела?
Малуша ничего не ответила: опустила глаза, и руки ее, застывшие было над тестом, принялись месить его сызнова. Третьяк перевел тяжелый взгляд на бабку Светану и несколько мгновений молчал. Затем, отбросив работу, он поднялся со словами:
- Кринку подай, Малуша! В погреб за квасом схожу.
Молодая травница, кое-как очистив руки от теста, сыскала чистую посуду и подала мужу.
- Одежу теплую надень, не ходи в одной рубахе!
Третьяк накинул тулуп и вышел вон. Спустя несколько мгновений с крыльца донесся его голос:
- Ох ты, Господи! Напужал… это еще откудова?!
Малуша, бросив испуганный взор на бабку Светану, кинулась из горницы.
- Куды? Куды? А одежа? – ахнула старуха.
Ухватив первое, что попалось под руку, молодая травница выскочила вослед за мужем на крыльцо.
В лицо ей тут же пахну́ло холодом; лютый мороз обжег щеки и легкие. Солнце, окутанное студеной дымкой, на миг ослепило, ибо показалось дюже ярким после освещенной лучиной избы. Приложив ладонь к глазам, Малуша позволила им привыкнуть к свету, а затем невольно ахнула и зажала рот рукой.
На крюке, вбитом в бревенчатую стену, висел подбитый заяц. Кровь на нем уже заиндевела, да и сам заяц порядком закоченел. Малуша перевела взгляд с зайца на пол крыльца и увидала лужицу заледеневшей крови. Ее замутило; к горлу подступила дурнота.
- Чьих же это рук дело? – недоумевал Третьяк. – Гляди-ка: никак, Балуй с Вешняком на охоту хаживали, не утерпели! Дык пошто меня не кликнули?! Ну, поганцы!
Он стиснул зубы и снял зайца с крюка. Мертвое тельце закоченело подобно деревяшке, и Малуша вдруг почуяла, что в глазах у нее темнеет, а ноги подкашиваются. Она пошатнулась, ударившись спиной о бревенчатую стену, и Третьяк едва поспел подхватить ее.
- Чего с тобой? Худо, никак? – он, бросив зайца, потащил жену в избу.
Очнулась Малуша спустя короткое время на лавке в горнице. Где-то рядом охала бабка Светана, а Третьяк отчаянно пытался поймать ее мутный взгляд.
- Малуша! Малуша! Слышишь меня? Чего стряслось-то?!
- Мне… дурно стало… воды поднеси… - с трудом пробормотала она.
Испив воды, травница понемногу пришла в себя.
- Ну что, милая? – хитро вопросила бабка Светана. – Не настала ли пора мужа потешить вестью благой?
Третьяк в замешательстве уставился на старуху.
- Пора… - отозвалась Малуша и сглотнула ком в горле.
- Ну, так сказывай, милая! Пущай муж-то возрадуется!
Травница глубоко вдохнула, поглядела в глаза Третьяку и произнесла недрогнувшим голосом:
- В тягости я… дите у нас с тобою будет! Потому мне худо и стало при виде зайца подбитого – не сдюжила!
Во взгляде Третьяка вспыхнул огонь…
__________________________________
*Журави́на – одно из названий клюквы на Руси (прим. авт.)
**Солнечник – она же ромашка (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 35. Беспокойства)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true