Он рассказывал долго, а я слушала и не перебивала.
Соловьёв пришёл в «Черников Капитал» сам — три месяца назад, с предложением по «Меридиану». Артём принял встречу. Стандартная процедура — послушать, взять документы, отдать на проверку.
Документы оказались интересными.
Не в хорошем смысле. Всё было составлено грамотно, юридически чисто, условия — почти неприлично выгодные. Именно это и насторожило. Артём давно усвоил простое правило: если сделка выглядит слишком хорошо — смотри внимательнее.
Он смотрел.
Нашёл несколько несоответствий — мелких, почти незаметных. Таких, которые могли быть ошибками. А могли — нет.
Соловьёв между тем предложил встретиться неформально. Артём согласился — не потому что хотел, а потому что живой разговор даёт больше, чем любые документы. Люди говорят руками, голосом, паузами. Бумаги — только словами.
Они оказались в баре недалеко от офиса — тихом, не пафосном. Соловьёв пил виски, Артём — воду, смотрел и слушал. Говорил отец много и охотно — про компанию, про планы, про то, каким он видит партнёрство. Артём кивал, задавал короткие вопросы и думал, что этот человек либо очень хочет казаться открытым, либо действительно таков.
А потом что-то изменилось.
Соловьёв выпил третий стакан, помолчал и сказал — вдруг, без перехода, глядя куда-то мимо:
— Знаете, я последнее время думаю, что надо найти дочь. Мы не виделись... давно. Очень давно. Боюсь, что не успею объясниться.
Артём не подал виду. Спросил спокойно — что значит не успеет.
Соловьёв не ответил прямо. Сказал что-то про время, про то, что жизнь не всегда идёт так, как планируешь. И что есть вещи, которые надо успеть сделать.
Артём слушал — и чувствовал что-то, что не поддавалось точному определению. Не сочувствие. Что-то острее. Предчувствие.
А потом Соловьёв произнёс имя.
Вскользь. В середине фразы про старые связи и людей, которые умеют работать чисто. Просто — Громов. Павел Громов.
Артём не изменился в лице.
Внутри — заморозило всё разом.
Он знал эту фамилию. Слышал её в детстве — отрывками, приглушёнными разговорами, которые замолкали, когда он входил в комнату. Видел её в старых документах, которые поднял сам, уже взрослым, когда стал управлять компанией и захотел понять всё с самого начала.
Громов. Человек, который чуть не уничтожил отца. Который исчез и которого не могли найти двадцать лет.
Он попытался вернуться к теме — аккуратно, без нажима. Спросил, откуда Соловьёв знает это имя.
Тот сразу закрылся. Сменил тему, заговорил о другом — быстро, немного суетливо. Жест человека, который понял, что сказал лишнее.
После той встречи Артём пробовал ещё дважды. Соловьёв уходил от разговора — виртуозно, но уходил. И в каждом таком уходе Артём читал одно: этот человек знает что-то, за что ему страшно.
Тогда он подумал о дочери.
— Вы могли ошибиться, — сказала я, когда он замолчал. — Может, он просто упомянул имя. Случайно. Без контекста.
— Мог, — согласился Артём. — Но он закрылся ровно через секунду после того, как произнёс его. — Он посмотрел на меня. — Люди так не реагируют на случайные слова.
— Это интуиция.
— Это опыт.
Я смотрела на него.
— И вы решили, что я — самый короткий путь.
— Я решил, что вы — единственный путь.
Разница тонкая. Но она была, и он её обозначил намеренно.
Кофе давно остыл. За окном город медленно темнел — я не заметила, как прошло несколько часов. Мы сидели не за столом — в какой-то момент Артём пересел в кресло рядом, и это произошло так естественно, что я не успела обратить внимание. Просто в какой-то момент он оказался — рядом, а не напротив.
— Вам страшно? — спросил он.
Вопрос прозвучал тихо. Без подтекста — просто вопрос.
— Нет, — сказала я. Подумала секунду. — Да. Немного.
Я повернула голову и посмотрела на него — близко, ближе, чем я обычно позволяла себе смотреть. При таком расстоянии детали становятся другими. Линия скулы, чуть напряжённая. Тёмные глаза, в которых всегда было ощущение, что за первым слоем есть второй, и третий, и неизвестно сколько ещё.
Он тоже смотрел на меня.
Не так, как смотрел на деловых встречах — изучающе, с дистанцией. Иначе. Тише.
Я почувствовала, как что-то внутри делает очень медленное, очень нежелательное движение.
— Мне надо идти, — сказала я.
— Да, — согласился он. Не удерживал, не возражал.
Я встала. Взяла сумку, накинула куртку. Он тоже встал — просто так, не провожать, а потому что — непонятно почему.
— Я напишу, когда снова встречусь с отцом, — сказала я у двери.
— Хорошо.
— И Артём. — Я обернулась. — Если вы снова решите придержать что-нибудь до нужного момента — я узнаю. И уйду. По-настоящему.
Он смотрел на меня.
— Я знаю, — сказал он.
Что-то в том, как он это произнёс — без усмешки, без дистанции — не давало просто кивнуть и уйти. Я постояла секунду.
Потом всё-таки ушла.
Артём остался у окна.
Смотрел вниз — на улицу, на людей, на маленькую фигуру в светлой куртке, которая вышла из стеклянных дверей и пошла быстро, не оглядываясь. Он смотрел, пока она не свернула за угол.
Потом отвёл взгляд.
Взял со стола её кофе — она почти не притронулась — и поставил к раковине. Машинально. Просто чтобы занять руки.
Он давно привык к людям, которые приходили в этот кабинет с чем-то, что им было нужно. Деньги, связи, решение проблемы. Он давал или не давал, и на этом всё заканчивалось. Всё было прозрачно и понятно.
Она пришла за отцом.
А он — он не мог сказать точно, в какой момент перестал думать только о Громове.
Артём сел в кресло — то, где она сидела. Откинулся, закрыл глаза на секунду.
Она умела злиться так, что хотелось говорить. Не оправдываться — именно говорить. Объяснять. Он не помнил, когда последний раз кому-то что-то объяснял — не потому что должен, а потому что хотел, чтобы человек понял.
И она понимала — быстро, точно, без лишних слов. Схватывала то, что он не договаривал. Смотрела так, что становилось неудобно — не в смысле давления. В смысле того, что при таком взгляде прятаться было бессмысленно.
Он провёл ладонью по лицу.
Волосы, которые она то убирала, то оставляла распущенными. Сегодня — распущенные, и когда она наклонялась над папкой, они падали вперёд, и она машинально убирала их за ухо — жест быстрый, привычный, совершенно не рассчитанный на то, чтобы кто-то на него смотрел.
Он смотрел.
Не надо, — сказал он себе.
Не потому что нельзя. Он давно не руководствовался категорией нельзя. А потому что она была внутри истории, которая могла стать опасной. Потому что её отец знал имя, которое не должен был знать. Потому что Громов уже знал о ней — а значит, она уже была на чьём-то радаре.
Это меняло всё.
Он встал. Подошёл к столу, открыл ноутбук. Написал короткое сообщение своему человеку в службе безопасности: попытаться ещё раз найти всё, что есть на Громова за последние три года. Все передвижения, все контакты, все компании — даже те, которые уже проверяли.
Потом добавил второй пункт.
Ненавязчивое наблюдение. Соловьёва Вероника. Без контакта. Только если появится угроза.
Отправил. Закрыл ноутбук.
Постоял.
За окном город светился — тысячи окон, тысячи людей, у каждого своя история. Где-то там шла быстрым шагом девушка с тёмными волосами и привычкой говорить именно то, что думает, и не извиняться за это.
Артём усмехнулся — сам себе, в пустом кабинете.
Не ближе, чем нужно, — сказал он себе.
Именно так.