Раиса Михайловна никогда не называла меня по имени. Только «эта», «Костина жена» и – самое любимое – «приживалка».
Я стояла у прилавка, собирала букет из ранункулюсов, и пальцы привычно подрезали стебли под углом, когда позвонил Костя.
– Диан, мать в больнице. Приезжай.
Я сняла фартук. Восемь лет я работала флористом в маленьком салоне через два квартала от дома, и за все восемь лет свекровь ни разу не зашла.
Мы с Костей поженились, когда мне было двадцать шесть. Раиса Михайловна встретила меня фразой: «Ну, заходи. Посмотрим, надолго ли тебя хватит». Хватило на двенадцать лет.
Квартира принадлежала ей. Трёхкомнатная, в нашем районе, с высокими потолками и скрипучим паркетом в коридоре. Мы жили в дальней комнате, а Раиса Михайловна занимала две оставшиеся. И каждый раз, когда я выходила на кухню, она поджимала губы – будто я занимала чужое место.
«Приживалка» – это я услышала на третий месяц. Она говорила по телефону с подругой, не закрыв дверь. «Привёл приживалку. Ни кола, ни двора. Даже готовить не умеет нормально».
Я тогда застыла в коридоре с кастрюлей супа. И почему-то не обиделась – просто вылила суп в раковину. Потом сварила новый. Не для неё – для Кости.
Костя знал. Но он вырос с ней, и для него это было как погода – неприятно, но не изменишь.
– Мам, ну хватит, – говорил он иногда.
– Я правду говорю, – отвечала она. – Правда никому не нравится.
У нас не было своего жилья. Костя работал механиком, я – флористом. На ипотеку не решались. И Раиса Михайловна напоминала об этом регулярно.
– Вот помру – куда пойдёте? Костя-то мой сын, ему положено. А тебе, Костина жена, – она выделяла это «Костина жена» – ничего не положено.
Я молчала. Научилась.
Каждое утро я поливала её фиалки на подоконнике – она не просила, но и не запрещала. Фиалки цвели пышно, сиреневыми шапками, и Раиса Михайловна однажды сказала соседке: «Сами растут. Я даже не поливаю». Я стояла в ванной и слышала через стену.
Три недели назад ей стало плохо прямо в магазине. Упала у кассы. Соседка позвонила Косте, Костя – мне.
В больнице пахло хлоркой и чем-то варёным. Она лежала маленькая и тихая. Без привычной укладки, без тёмной помады на губах. Просто пожилая женщина в казённой рубашке.
– Ты зачем пришла? – спросила она, не открывая глаз.
– Принесла вещи. Халат, тапочки.
– Могла бы и не приходить.
Костя сидел у окна, крутил в пальцах крышку от термоса. Посмотрел на меня. Я пожала плечами.
Я приходила каждый день. Носила бульон в термосе, чистое бельё, яблоки. Она бульон не ела, яблоки отдавала соседке по палате. Но когда однажды я задержалась на час – срочный заказ – она спросила медсестру, почему невестка опаздывает.
Медсестра рассказала мне потом. Я ничего не сказала. Просто пришла на следующий день вовремя.
Через две недели она потребовала выписки. Костя привёз её, и я помогла дойти до кровати. Она опиралась на мою руку – маленькие сухие пальцы на моём запястье. Ни слова благодарности, но и ни одного «приживалка».
Я варила ей овсянку по утрам. Меняла постельное. Мы мало разговаривали – просто жили рядом, только теперь она не поджимала губы, когда я выходила из комнаты.
А вчера позвонил Костя.
– Диан, ты сидишь?
– Стою. Букет собираю. Что случилось?
– Мать сегодня сказала… Она завещание оформила. Часть квартиры – тебе.
Я порезала палец о проволоку для каркаса. Не заметила сразу – только увидела красную каплю на белой розе.
– Что значит – мне?
– То и значит. Она сама рассказала. Ходила к нотариусу ещё до больницы. Завещание и на твоё имя.
Я опустилась прямо на пол, между вёдрами с цветами.
– Костя, это ошибка.
– Не ошибка. Она три месяца назад оформила. Одна, с паспортом и документами.
Три месяца назад. Январь. Я тогда случайно разбила её любимую чашку – с синими васильками, из родительского дома. Она кричала полчаса, назвала криворукой, неделю не разговаривала. И где-то в эту неделю пошла к нотариусу.
Вечером я зашла к ней в комнату. Она сидела в кресле, в очках, с газетой. Фиалки на подоконнике блестели влажной землёй – я позаботилась о них утром, перед работой.
– Раиса Михайловна, – сказала я. – Зачем вы это сделали?
Она не подняла глаз от газеты.
– Что именно?
– Долю в квартире. Зачем – на меня?
Она сложила газету аккуратно, по сгибу. Посмотрела на меня поверх очков.
– Потому что Костя – мой сын. Ему и так всё моё. А ты – ты все эти годы поливала мои фиалки, варила супы, который я не просила, и ни разу не огрызнулась. Даже когда я… – она замолчала. – Ты заслужила угол.
– Угол? – переспросила я.
– Свой угол. Не Костин. Свой.
Она снова развернула газету.
– И не благодари меня. Терпеть не могу, когда благодарят.
Я вышла в коридор. Паркет скрипнул – как всегда, на третьей половице от двери. Встала у окна. За стеклом темнело, апрельский вечер пах сырой землёй и чем-то весенним, чему я не знала названия.
Приживалка. Двенадцать лет приживалка.
А у приживалки теперь свой угол. И фиалки, которые она завтра снова польёт.