РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Солнце поднялось над лесом, но не принесло тепла.
Костя брел, почти не видя дороги, сжимая в одной руке винтовку, другой волоча Кольку.
Тот не стонал уже — замолк, и это было страшнее крика.
Костя боялся, что если он сейчас посмотрит на друга, то увидит мёртвые глаза.
— Коль, — позвал он хрипло.
— М-м-м, — отозвался Колька. Живой.
Дальше шли молча.
Лес менялся снова — сосны расступились, пошли берёзы, потом низкий кустарник.
Костя заметил, что под ногами твёрже, болото осталось позади.
Он выбрал пригорок, поросший сухой травой, и опустил Кольку на землю.
— Отдых.
Сам рухнул рядом, привалился спиной к берёзе.
Снял с плеча винтовку, положил на колени. Глаза слипались, но спать нельзя. Где-то там, позади, ходили немцы и полицаи.
Убитые двое — не простят.
Он достал из мешка трофейные сухари, размочил их водой из фляги, дал Кольке. Тот жевал медленно, с трудом глотал.
— Кость, — сказал Колька, когда поел. — А мне кажется, я сейчас умру.
— Не кажется.
— Нога. Она чёрная вся. И выше колена тоже. Я чувствую — она гниёт во мне.
Я пахну мертвечиной.
Костя посмотрел на ногу. Колька был прав — ткань распухла, лопнула кожа, сочился гной с кровью. Пахло действительно скверно. Костя перевязывал её каждые несколько часов, но перевязки не помогали. Нужен был врач.
Нужно было лекарство. Нужно было чудо.
— Потерпи ещё немного, — сказал Костя.
— Дойдём до людей.
— До каких? — Колька закрыл глаза. — Мы уже трое суток блудим. Ни души кругом. А если и есть — то немцы.
Костя не ответил.
Он сам начал сомневаться. Лес тянулся бесконечно, как море. За каждым поворотом — такие же стволы, такой же мох, такая же тишина. Может, они ходят по кругу? Может, нигде нет ни партизан, ни наших, ни спасения?
Он вдруг вспомнил бабушку. Как она стояла на крыльце, подбоченившись, и кричала: «Коз бросать нельзя, лешие!» Смешно. А сейчас ему казалось, что бабушкин голос — это и есть тот самый маяк, на который надо идти.
— Вставай, — сказал он твёрдо. — Пошли.
Колька застонал, но поднялся. Опёрся на Костю.
Пошли.
До вечера они прошли, наверное, ещё километр. Костя уже не считал — просто переставлял ноги.
В какой-то момент ему показалось, что он идёт не сам — что кто-то несёт его сзади. Ангел?
Или бабушка с того света?
Он не знал, но сил прибавилось чуть-чуть, только чуть-чуть, чтобы не упасть.
А потом он услышал голос.
— Стой. Не двигайся.
Костя замер.
Колька повис на нём, не понимая. Голос был мужской, тихий, но твёрдый.
Русский. Без акцента.
— Руки вверх. И оружие брось.
Костя медленно поднял голову. Из кустов, шагах в десяти, вышел человек.
В грязном ватнике, с седыми усиками, с винтовкой наперевес.
За ним — двое, в таких же лохмотьях, с повязками на рукавах.
— Свои? — спросил Костя. Голос упал до шёпота.
Человек не опустил винтовку. Подошёл ближе, прищурился. Посмотрел на седую голову Кости, на его трясущиеся руки, на Колькину чёрную ногу.
— Откуда вы, пацаны?
— Из Ветровки, — сказал Костя. Деревня его называлась Ветровка. — Немцы её сожгли.
Бабушку расстреляли. Девчонку нашу… в лесу похоронили.
Человек опустил винтовку.
— Партизаны? — спросил Костя.
— Разведчики, — ответил мужчина. — Мы из отряда. Тут недалеко, километра три.
— Возьмите нас, — сказал Костя и почувствовал, что сейчас заплачет. Сдержался.
— Кольку спасите. Ногу ему.
Он не дойдёт сам.
Мужчина посмотрел на Кольку, потом снова на Костю.
Маленький, грязный, седой, с винтовкой, которая тяжелее его самого.
— Сколько тебе лет, парень?
— Девять.
— А седой чего?
Костя молчал.
Колька тихо прошептал:
— Убили бабушку на глазах. Я потом двух полицаев застрелил.
Мужчина переглянулся со своими. Один свистнул.
— Забирайте пацанов, — сказал он. — Раненого на плащ-палатку.
Кольку бережно уложили на самодельные носилки, понесли двое. Костя шёл рядом, прижимая к груди свою винтовку.
Он не отдал её, хотя старший, которого звали дядей Мишей, предлагал.
— Твоё оружие, — сказал дядя Миша после недолгого спора.
— В бою взял — твоё и есть. Пригодится.
Они вышли к партизанскому лагерю уже в сумерках. Землянки, скрытые ветками, маскировочные сети, вкопанные в склон. Запах дыма, щей, человеческого пота. Кто-то сидел у костра, кто-то точил нож. Увидев мальчиков, замолчали.
— Свои, — сказал дядя Миша. — Из Ветровки. Только двое живых остались.
Партизанский врач — сутулый старик в очках — осмотрел Колькину ногу, покачал головой.
— Гангрена, — сказал он коротко. — Резать надо, немедленно.
— Выживет? — спросил Костя.
— Если перевозить – выживет. Если нет — помрёт. Мы не хирурги. Но попробуем.
Кольку унесли в отдельную землянку. Костя остался снаружи. Сел на пенёк, вытянув ноги. Голова тряслась, зубы стучали, но он вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Тепло. Не от костра — изнутри.
Он не один.
К нему подошёл дядя Миша, сунул кружку с горячим отваром — не то чай, не то травы.
— Пей.
Костя выпил. Обжёгся, но не почувствовал.
— Рассказывай, — сказал дядя Миша, садясь рядом. — Как немцы вошли. Что делали. Сколько стреляли.
Костя рассказывал. Спокойно, без слёз, без крика. Как бомбили в четыре утра. Как бабушку расстреляли на площади. Как он нашёл винтовку. Как убил молодого и одноглазого. Как бродили с Настей, как она умерла. Как полицаи шли по следу.
Партизаны слушали молча. Кто-то выругался сквозь зубы. Кто-то перекрестился.
— Полицаев тех опознаешь? — спросил дядя Миша.
— Да. Я их запомнил.
— Пригодятся.
Ночью Кольке отрезали ногу. Костя не спал — сидел у входа в землянку, слушал, как друг бредил, кричал, а потом затих. Вышел врач, вытер руки о тряпку.
— Жить будет, — сказал он. — Очухается через пару дней. Ты иди поешь, парень. Суп есть.
Костя пошёл к костру. Ему дали миску жидкого супа с кусочком мяса. Он ел медленно, обжигаясь, чувствуя, как тепло разливается по пустому животу. Рядом сидели партизаны — бородатые, худые, молчаливые. Они смотрели на маленького седого мальчика и не знали, что сказать.
— Отец - мать где? — спросил один.
— Мать умерла давно. Отца не знаю.
— Один, значит.
— Один, — сказал Костя и положил ложку.
Он хотел добавить «теперь уже один», но не стал. Потому что оглянулся на землянку, где лежал Колька, и понял: не один. И партизаны рядом. И бабушка там, наверху, видит его. И Настя — звёздочкой на небе.
— Возьмёте меня в отряд? — спросил он. — Стрелять умею. Винтовка моя. Гранаты есть.
Дядя Миша посмотрел на своих. Те переглянулись.
— Куда ж мы тебя денем, — сказал старший, командир отряда, низкий плечистый мужик с нашивками на гимнастёрке. — Оставайся. Бойцом будешь. Но сначала — отъешься и отдохни.
Война никуда не денется.
Костя кивнул. Доел суп, отставил миску. Подошёл к землянке, где лежал Колька. Заглянул внутрь — друг спал, бледный, без ноги, но живой.
— Слышишь, Коль? — сказал Костя шёпотом. — Мы теперь партизаны. Будем немцев валить.
Колька чуть приоткрыл глаза, посмотрел на Костю, слабо улыбнулся.
— А фуражку… мою… нашли?
— Нет, — Костя покачал головой. — Найдём другую. Новую.
— Ты тоже… поседел весь, — прошептал Колька. — Как дед.
— Ничего, — ответил Костя. — Зато живой. Оба живые.
Он вышел из землянки, сел на пенёк у костра. Поднял голову к небу. Там, среди ветвей, горела звезда — яркая, одинокая.
— Настина, — сказал Костя.
Звезда мигнула — или показалось.
Он сжал в руке винтовку — уже привычную, почти родную — и тихо сказал:
— Это только начало. Вы там держитесь. Я скоро вернусь.
В лесу затрещали сучья — часовой сменился. Где-то далеко, за болотами, ухнул взрыв — наши били по немцам.
Война продолжалась.
И Костя теперь был её частью. Маленькой, седой, страшной. Но живой.
****
Лес встретил Костю привычным шумом. За месяц, что он пробыл в партизанском отряде, лес стал домом. Но сегодня он шёл не на задание. У него было другое дело.
— Седой, ты куда? — окликнул его дядя Миша, когда Костя перекинул через плечо винтовку и засунул за пояс наган.
— Надо, — коротко ответил Костя. — Вернусь к вечеру.
Командир посмотрел на него, на седую голову, на трясущиеся руки — и не стал спрашивать.
Таких, как этот мальчик, в отряде не держали.
Он сам себя держал.
Костя шёл знакомой тропой. Туда, где за болотом лежала та самая поляна, на которой они с Колькой оставили Настю.
Прошло много дней. Костя потерял счёт, но знал: если не похоронить по-людски, она будет сниться каждую ночь.
А она и так снилась.
Он нёс с собой лопату — откопал в разорённой деревне, у какой-то брошенной избы. Тяжёлую, с коротким черенком, но для его рук — в самый раз. В мешке — кусок хлеба, парадная лента комсомольская (командир дал), чтобы обвязать берёзовый крест.
Болото он обошёл стороной. Теперь он знал лес, как свои пять пальцев. Полдня пути — и вот она, поляна. Костя замер.
Холмик из веток осел. Мох пробился сквозь еловые лапы, примял их к земле. Пахло прелыми листьями и тишиной. Костя сбросил лопату, опустился на колени.
— Здравствуй, Насть, — сказал он. — Я пришёл.
Извини, что долго.
Он разгрёб ветки — осторожно, боясь повредить то, что осталось. Под ними лежали истлевшие остатки платья — белого, того самого. Кости не было видно — земля и время сделали своё. Костя заплакал в первый раз с того дня, как бабушку расстреляли. Не всхлипывая, не вытирая слёз — они просто текли по щекам и падали на мох.
— Я не уберёг тебя, — прошептал он. — Прости.
Он выкопал могилу .
Земля была мягкая, корни — колючие, но Костя копал и копал, пока яма не стала достаточно глубокой, чтобы звери не достали. Он сложил — то, что осталось — на кусок мешковины, бережно, как драгоценность. Рядом положил ленту — ту самую, бежевую, с цветочками. Она была в кармане, пережила и болото, и бои, и партизанские переходы.
— Носи, — сказал Костя. — Твоё.
Засыпал яму, утрамбовал землю. Срубил молодую берёзку, очистил от веток, приладил перекладину. Комсомольской лентой обвязал крест — красной, не по уставу. Бог простит.
На кресте ножом вырезал:
НАСТЯ
1941
Фамилии не написал.
Да и не надо.
Он стоял на коленях до вечера. Вспоминал, как она шла по лугу в венке из ромашек, как сказала тогда: «Мальчики, вы чего, подрались? Дураки вы оба».
Как смотрела синими глазами, чуть насмешливо, чуть грустно. Ей было десять.
Ему — девять.
Теперь ему — десять. Исполнилось в партизанском отряде, в день, когда подорвали немецкий обоз. Никто не поздравлял.
— Я теперь как ты, — сказал Костя. — Десять лет. А выгляжу на сорок. Ты бы посмеялась.
Зажгло звёзды. Костя поднялся, приложил руку к виску — отдал честь. Как солдат — солдату, как живой — мёртвой.
— Я ещё вернусь, — сказал он. — После войны. Приду с цветами. А пока — держись там. Передавай привет бабушке Марфе.
Он взял лопату, винтовку и пошёл обратно в лес.
У опушки оглянулся — берёзовый крест белел в сумерках, как маяк.
В отряде его ждали. Не спрашивали, где был. Командир только кивнул:
— Седой, ужин остывает.
Он сел к костру. Колька подвинулся, пододвинул котелок с кашей.
— Сделал? — спросил тихо.
— Сделал, — ответил Костя. — Теперь можно воевать дальше.
— А тебе сколько лет сегодня? Десять?
— Десять.
— Поздравляю, — Колька хлопнул его по плечу. — Живи, Кость. Долго живи.
Костя ел кашу, смотрел на огонь и чувствовал, как голова трясётся — мелко-мелко. И уже не пытался остановить.
Где-то в лесу защёлкал соловей. Начало июня. Сорок второй год. Впереди была долгая война.
Костя положил руку на винтовку и тихо сказал:
— Теперь я за всех. Я не забуду. Никогда.
— И я, — сказал Колька. — Мы вместе.
Ветки костра провалились, взметнулся сноп искр. Партизаны затянули песню — тихо, негромко, чтобы немцы не услышали. Костя не пел. Он смотрел на звезду, которая горела над той стороной, где остался берёзовый крест.
— Прощай, Насть, — прошептал он. — Мы победим. Обязательно. И я приду к тебе. С цветами.
Лес шумел. Где-то далеко, за болотами, кашлянул пулемёт — наши или немцы, не разобрать. Война жила своей страшной жизнью, и маленький седой мальчик был её частью.
Но сегодня он сделал одно человеческое дело. Закопал свою любовь по-людски. И легче ему не стало — только тяжелее. Потому что теперь он знал, за что воюет.
И этого знания хватило бы на десятерых.
. Конец .