Меня зовут Наташа. Мне 26. И я до сих пор не знаю, в какой момент семья мужа решила, что я у них не человек, а сломанная бытовая техника.
Типа чайник. Не греет - заменить.
С Вадимом мы тогда были вместе уже четыре года. Не две недели, не «ой, встретились на корпоративе и понеслось», а нормальные четыре года: ипотечные разговоры, совместные простуды, поездки к его бабушке на дачу, ссоры из-за немытой сковородки и вот это всё, что, как мне казалось, делает людей близкими.
Я думала, мы семья
Да, смешно теперь
Мы жили в небольшой двушке на окраине города. Окна выходили на остановку, где каждое утро кто-то обязательно ругался с водителем маршрутки. Наш подъезд был старый, с облупленной зелёной краской на стенах, но я его почему-то любила. Наверное, потому что там была наша жизнь. Моя и Вадима.
И вот в этой нашей жизни уже почти два года не получалось забеременеть.
Сначала я говорила себе: ничего страшного, бывает. Потом стала считать дни. Потом купила тесты на овуляцию, и они лежали в ванной, как маленькие пластиковые напоминания о том, что я опять не справляюсь. Потом начались врачи. Очереди. Анализы. Белые коридоры, где пахнет спиртом и чужой тревогой. Медсестра с уставшими глазами, которая брала кровь так ловко, будто собирала ягоды.
Вадим сначала держался хорошо.
- Наташ, ну не накручивай, - говорил он и гладил меня по плечу. - Всё будет.
Я кивала. Даже улыбалась. А потом шла в туалет, включала воду и плакала, чтобы он не слышал.
Не потому что я была прям помешана на ребёнке. Нет. Просто когда каждый месяц ты ждёшь две полоски, а получаешь одну - эта одна полоска начинает выглядеть как плевок. Маленький такой, розовый, аккуратный плевочек.
Людмила Викторовна, моя свекровь, сначала делала вид, что очень меня поддерживает. Ей было 57, но она из тех женщин, которые говорят «я ещё девочка» и носят белые брюки даже туда, где все нормальные люди надевают что-то немаркое. Волосы у неё всегда были уложены, ногти красные, духи сладкие, густые, с таким запахом, будто в комнате одновременно разлили сироп и открыли старую косметичку.
Она часто звонила Вадиму. Очень часто. Иногда по пять раз за день.
- Сынок, ты покушал? - Сынок, у меня кран капает. - Сынок, ты не забыл, что я одна?
Последнее звучало у неё почти как диагноз.
Я старалась не злиться. Честно. Ну мама и мама. Вадим у неё единственный сын, муж умер давно, бабушка мужа - Валентина Семёновна - жила с ней через два дома и тоже любила управлять всеми живыми существами вокруг. Даже кот у них, толстый рыжий Марсик, ходил так, будто должен был отчитываться, где был и почему без шапки.
Но после темы с детьми что-то поменялось.
Людмила Викторовна перестала спрашивать прямо. Она начала вздыхать. А это, поверь, намного хуже.
Сидим мы как-то у неё на кухне. Июнь, жара, окно открыто, с улицы несёт пылью и запахом разогретого асфальта. На столе салат с крабовыми палочками, липкая клеёнка с лимонами, чай в чашках с золотыми ободками. Вадим ест молча. Я ковыряю вилкой огурец.
И вдруг свекровь так аккуратно, почти ласково:
- Наташенька, а врачи что говорят?
Я уже знала этот тон. Он у неё был как мягкая тапочка, в которой внутри кнопка.
- Пока обследуемся, - ответила я. - Ничего точного.
Валентина Семёновна, бабушка Вадима, сидела рядом в своём коричневом халате, хотя на улице было плюс тридцать. Она пила чай из блюдца. Да-да, реально из блюдца, как в старом кино. И смотрела на меня так, будто я украла у неё мешок картошки.
- Раньше бабы рожали и не обследовались, - сказала она. - А сейчас всё нежные.
Я промолчала. Потому что если бы открыла рот, из меня вылетело бы что-нибудь невесточное.
Вадим кашлянул.
- Ба, ну хватит.
- А что хватит? - она поставила блюдце на стол. Звякнуло. - Род нужен продолжать. Мужик без детей - это что? Так, перекати-поле.
Я помню, как у меня в тот момент вспотели ладони. Не от жары даже. От ощущения, что я сижу на экзамене, где вопрос один: «Почему ты не пригодилась?»
Людмила Викторовна тогда ничего страшного вроде не сказала. Только вздохнула. Долго так.
- Мы же не давим, Наташ. Просто годы идут.
Мне было 26. Какие годы, господи. У меня в холодильнике йогурт старше некоторых моих планов.
Но я снова промолчала.
Самое мерзкое случилось позже. И, как назло, я услышала это случайно
Был конец июня. Я приехала к свекрови забрать документы Вадима, которые он забыл у неё после какого-то оформления в банке. Он задерживался на работе, попросил меня заехать. Я купила по дороге маленький торт, потому что я всё ещё пыталась быть хорошей. Вот честно, иногда думаю: Наташа, ну ты была как собака с бантиком. Тебя пнули - ты хвостиком помахала.
Дверь у Людмилы Викторовны была приоткрыта. У них так часто бывало: подъезд тихий, соседи свои. Я зашла без звонка, уже хотела крикнуть «это я», но услышала своё имя.
И застыла в прихожей.
На полу стояли босоножки Людмилы Викторовны на танкетке, рядом бабушкины тапки с вытянутыми носами. Из кухни доносился голос Валентины Семёновны.
- Я тебе говорю, Люда, надо Вадиму мозги вправлять. Пока молодой.
- Я и так говорю, - ответила свекровь. - Он не слушает. Всё «Наташа, Наташа». А Наташа что? Четыре года вместе, детей нет.
У меня торт в руках стал вдруг тяжёлый. Очень. Как кирпич.
- Пусть найдёт нормальную, - сказала бабушка. - Молодую, здоровую. Не обязательно сразу бросать эту. Можно по-тихому. Забеременеет та - тогда скажет как факт.
Я не сразу поняла. Мозг как будто решил: нет, мы это не слышали, это радиопомехи, это соседский телевизор.
Но Людмила Викторовна ответила.
- Я тоже так думаю. Главное - чтобы ребёнок был. А потом разберутся. Наташа, может, и простит. Куда она денется?
Куда она денется.
Вот эта фраза у меня до сих пор внутри где-то лежит. Как заноза. Маленькая, но если задеть - больно.
Я стояла в прихожей, в своих светлых кедах, в голубом сарафане, с дурацким тортом «Птичье молоко» в руках. За окном кто-то заводил газонокосилку, она рычала, будто смеялась надо мной. Я слышала, как в кухне ложка стучит о чашку. Раз, два, три. И думала только одно: сейчас я войду. Сейчас скажу. Сейчас.
Но не вошла.
Стыдно признаться, но я просто вышла. Тихо прикрыла дверь и спустилась вниз пешком, хотя лифт работал. На втором этаже у меня затряслись ноги, я села на ступеньку и уставилась на торт. Потом зачем-то открыла коробку пальцем. Крем прилип к ногтю. Такая глупость, а я заплакала именно из-за этого. Не из-за измены, которую мне уже почти организовали. Не из-за того, что меня обсуждали как пустую банку. А из-за крема под ногтем.
Ну вот такая я героиня. Не из кино.
Вадиму я в тот день ничего не сказала.
Он пришёл поздно, уставший, в серой футболке, пахнущий улицей и машинным маслом - у них на работе что-то чинили в цехе. Я поставила перед ним ужин, макароны с курицей, и смотрела, как он ест.
- Ты чего такая? - спросил он.
- Голова болит.
- Таблетку дать?
Я чуть не рассмеялась. Таблетку. Конечно. От того, что твоя мать предлагает тебе завести запасную женщину, обычно помогает одна таблетка после еды.
- Не надо, - сказала я. - Пройдёт.
Но не прошло.