Через две недели у меня случился приступ. Сердце у меня и раньше барахлило, но я привыкла. С детства: то тахикардия, то обследования, то «наблюдаемся». Я жила с этим как с соседкой, которая шумит по ночам, но вроде терпимо. А тут середина июля, духота такая, что даже стены потели. Я несла пакет из магазина - молоко, хлеб, персики - и вдруг всё вокруг поплыло.
Сначала звук пропал. Потом вернулся слишком громко: автобус тормознул, женщина засмеялась, где-то хлопнула дверь. Сердце било так, будто хотело выскочить и уйти жить отдельно.
Я присела прямо у подъезда.
Какая-то девочка лет семи в розовых сандалиях спросила:
- Тёть, вам плохо?
Тёть. Ну спасибо, добила.
Дальше - скорая, больница, холодная простыня, запах хлорки. Операция была не прям «сейчас умрёте», но серьёзная. Мне объясняли, что надо делать, что тянуть нельзя. Я кивала и смотрела на свои руки. Они были какие-то чужие. Тонкие, с синей веной на запястье.
Вадим испугался. Я видела. Он сидел рядом, мял в руках бахилы и всё повторял:
- Наташ, всё будет нормально. Слышишь? Я здесь.
Я хотела верить. Очень
После операции я проснулась тяжёлая, как будто меня набили мокрой ватой. В груди тянуло, горло болело от трубки, губы пересохли. В палате стоял кислый запах лекарств и больничной еды. Женщина у окна храпела тихо, почти вежливо. За дверью скрипела каталка.
Вадим пришёл вечером. Принёс воду без газа, влажные салфетки и мои носки с авокадо. Я тогда чуть не расплакалась от этих носков. Потому что это было так по-домашнему. Так наше.
- Мам звонила, - сказал он, когда я уже почти засыпала.
Я открыла глаза.
- Что хотела?
Он замялся.
Вот это «замялся» я уже научилась считывать. У него сразу становилось виноватое лицо, как у школьника, который разбил вазу, но надеется, что кот подпишет признание.
- Да так… спрашивала, как ты.
- И всё?
- Ну… ещё про море.
Я подумала, что у меня от наркоза слух испортился.
- Про что?
- Она путёвки смотрела. Говорит, давно не отдыхала. Ей скучно одной. Хотела, чтобы я с ней съездил на недельку.
Я лежала после операции на сердце. На сердце, блин. Не ноготь сломала. Не чёлку неудачно подстригла. Операция. В груди шов, в голове туман, в руках слабость такая, что бутылку воды держать трудно.
А Людмиле Викторовне было скучно.
- Ты шутишь? - спросила я.
Вадим отвёл глаза.
- Наташ, она просто переживает. У неё давление. Она говорит, море ей поможет.
Я смотрела на него и впервые за долгое время не знала, кто передо мной. Мой муж? Её сын? Мальчик, которому мама сказала «надо», и он опять не может отказать?
- А мне что поможет? - тихо спросила я.
Он молчал.
В палате кто-то кашлянул. За окном темнело, и в стекле отражалась я: бледная, с растрёпанными волосами, в больничной рубашке, похожая на привидение, которое ещё и за квартиру платит.
- Я не поеду, - сказал он наконец. - Конечно, не поеду.
Я кивнула. Но почему-то легче не стало.
Потому что он сказал это не сразу.
На следующий день Людмила Викторовна пришла ко мне в больницу. В белых брюках, конечно. И в блузке цвета персика. На губах помада, на шее тонкая цепочка, в руках пакет с бананами и йогуртами. От неё пахло теми самыми сладкими духами, и этот запах перебил даже больничную хлорку.
- Наташенька, ну как ты? - она наклонилась ко мне и поцеловала воздух возле моей щеки. - Бледненькая такая.
Я улыбнулась. Криво, наверное.
- После операции обычно не румяные.
Она сделала вид, что не услышала.
- Я Вадиму сказала, пусть не сидит тут целыми днями. Мужчинам вредно в больницах. Они нервничают.
- А женщинам полезно? - спросила я.
Она поправила пакет на тумбочке.
- Ну ты же под присмотром врачей.
Вот тут мне захотелось сесть. Не получилось. Больно было. Поэтому я просто повернула голову и посмотрела на неё.
- Людмила Викторовна, вы правда сейчас обсуждаете отдых Вадима, пока я после операции лежу?
Она поджала губы. Ненадолго. Потом снова включила свою мягкую улыбку.
- Наташа, не драматизируй. Я же не на месяц его забираю. Просто море, воздух. Мне тоже тяжело. Я, между прочим, мать.
Мать.
Это слово у неё было как пропуск без очереди. Мать - значит можно звонить ночью. Мать - значит можно обижаться на чужую болезнь. Мать - значит можно советовать сыну другую женщину, если первая «не справилась».
Я молчала. И она решила, видимо, что победила.
- Тем более, - добавила она уже тише, - вам с Вадиком всё равно пока детей нельзя, наверное. После сердца-то.
Мне стало холодно.
Не от кондиционера. Его там и не было.
- Что значит «всё равно»? - спросила я.
- Ну я не так выразилась.
- А как?
Она посмотрела на дверь, будто ждала, что сейчас зайдёт Вадим и спасёт её от разговора. Но Вадима не было.
- Наташ, ты пойми правильно. Я хочу внуков. Любая мать хочет. И бабушка тоже переживает. Вадиму тридцать скоро.
- Ему двадцать восемь.
- Ну почти.
Я вдруг вспомнила прихожую. Торт. «Куда она денется?»
И разозлилась. Не громко. Даже спокойно. Как выключатель.
- Вы хотели, чтобы он нашёл другую? - спросила я.
Людмила Викторовна замерла.
Вот прямо замерла. У неё даже пакет на тумбочке перестал шуршать.
- Что?
- Я слышала вас тогда. С Валентиной Семёновной. Про «нормальную, молодую, здоровую». Про то, что можно по-тихому. А потом сказать мне как факт.
Она побледнела не сильно, но заметно. Помада на губах сразу стала какой-то чужой.
- Ты неправильно поняла.
- Да? А как правильно понять «пусть забеременеет другая»?
Она села на стул рядом с кроватью. Медленно. И впервые за всё время выглядела не как хозяйка жизни, а как женщина, которую поймали с рукой в чужой сумке.
- Мы говорили на эмоциях.
- На каких эмоциях, Людмила Викторовна? На скуке? На желании внуков? Или на море?
Она резко подняла глаза.
- Не надо хамить.
- Я после операции. Мне можно чуть-чуть.
Да, это было некрасиво. Но, честно, я не жалею.
В этот момент в палату вошёл Вадим. С пакетом из аптеки, взъерошенный, в той самой серой футболке. Он увидел нас и сразу понял, что что-то не так. Мужики иногда делают вид, что они слепые, но воздух после скандала чувствуют отлично.