Часть семнадцатая
В номере было тихо, только за окном изредка проезжали машины и где-то далеко, наверное на соседней улице, лаяла собака. Анна сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на стену. Она не включала свет — в комнату проникало только уличное освещение, жёлтое и тусклое, которое делало всё вокруг плоским и нереальным, как декорации в театре.
Она вернулась из приюта часа три назад, но так и не смогла заставить себя ни поесть, ни принять душ. Съедобный круассан, который она взяла в холле гостиницы утром, лежал на тумбочке в своей упаковке — она даже не открыла его.
В голове было пусто и шумно одновременно. Пусто — потому что она перестала формулировать мысли словами. Шумно — потому что эти несформулированные мысли всё равно были там, они клубились где-то глубоко, как тяжёлый туман, от которого невозможно избавиться.
Она легла на спину, уставилась в потолок. В гостиницах всегда одинаковые потолки — белые, гладкие, безликие. Дома у неё на потолке в спальне была маленькая трещина, которую Саша всё обещал заделать, но так и не заделал. Анна поймала себя на том, что думает о трещине, и усмехнулась — вот до чего дошло, она лежит в Стамбуле и вспоминает трещину на потолке в московской квартире.
Потому что если раньше она возвращалась домой к мужу, к коту, к привычному распорядку, то теперь, когда она вернётся, там будет ещё один маленький человечек.
Анна закрыла глаза и почувствовала, как внутри поднимается страх. Не тот ледяной, который был в первый день, когда она проснулась в пустой постели, и не тот колючий, который сопровождал её в первые визиты в приют. С этими страхами она уже научилась справляться. Новый страх был другим — вязким, липким, он подползал медленно и обволакивал её целиком, не оставляя пространства для воздуха. О том, что будет после.
Она вдруг с ужасающей ясностью представила себе их совместное будущее в деталях, которых раньше избегала. Утро. Ей нужно встать в семь, чтобы отвести Алису в школу, потому что Саша, скорее всего, будет или уже на работе, или ещё в постели после ночной смены. Нужно сварить кашу, которую девочка, возможно, не захочет есть. Нужно проверить, почистила ли она зубы, положила ли сменную обувь, не забыла ли дневник. А потом — школа, работа, вечером снова уроки, и так каждый день, без выходных, без права сказать «я устала» или «я не хочу».
Анна села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на противоположной стене. Она вдруг поняла, что до этого момента думала только о том, как забрать Алису из приюта, как оформить документы, как перевезти девочку через границу. Это была конкретная, решаемая задача — справки, печати, подписи, билеты. Но за этим маячило нечто гораздо более страшное — жизнь, которую нельзя оформить никакими бумагами. Жизнь, где не будет паузы, где нельзя сказать «давайте вернёмся к этому вопросу через неделю» или «мне нужно подумать». Детям не нужны твои раздумья, им нужно, чтобы ты был рядом. Каждый день.
А что, если она не справится? Что, если через месяц она поймёт, что не выносит детского плача или капризов, что её раздражает необходимость повторять одно и то же по десять раз, что она не готова жертвовать своим временем и привычками? Она никогда не была матерью. Даже с Сашей у них не получилось — потеря на восьмой неделе, и с тех пор она боялась даже думать о беременности. Она привыкла, что у неё есть она сама, её работа, её кот, её вечера на диване с книжкой. Она привыкла, что если ей что-то надоедает — она может закрыть дверь и остаться одна. С ребёнком это не сработает, с ним ты всегда на виду.
Анна зажмурилась и представила себя через год. Завтрак, школа, работа, ужин, укладывание спать. Кот, который шипит на Алису, потому что не привык к детям. Саша, который приходит с работы и садится в другой комнате с ноутбуком, и они разговаривают только о девочке, а не о себе, потому что говорить о себе им больше не о чем. Она поняла это ещё вчера, когда он написал «ты справишься» вместо того, чтобы спросить, хочет ли она идти одна. Он не спросил, потому что боялся ответа. Или потому что привык решать за неё. Или потому что между ними уже ничего не осталось, кроме их общей миссии.
Анна открыла глаза и поняла, что это, наверное, самое страшное — не каша и не школа, даже не страх не справиться. А то, что она больше не злится на Сашу. Злость прошла. И вместе с ней прошло почти всё, что их связывало. Осталась только усталость и какая-то глухая, серая пустота там, где раньше было что-то тёплое. Или ей только казалось, что было.
Она взяла телефон, чтобы посмотреть время, и увидела сообщение от Дениса, отправленное час назад: «Ты как?». И что ему ответить? «Я как? Я сижу в стамбульской гостинице, боюсь будущего и не знаю, хочу ли я того, к чему стремлюсь». Это звучало как бред сумасшедшего человека.
Но она всё равно нажала на вызов. Денис ответил после второго гудка.
— Аня, ты чего не спишь? У вас там уже ночь.
— Не спится, — сказала Анна. Голос звучал чужо, будто она простудилась.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто… — она запнулась. — Денис, я боюсь.
— Чего?
Она хотела сказать «всего», но это было бы неправдой. Она не боялась всего. Она боялась одного.
— Я боюсь, что не смогу. Что я начну её ненавидеть. Что я буду смотреть на неё и видеть только его ложь. Что я сорвусь через месяц и уйду, а она останется с ним. Только я знаю что без меня он не справится и всё полетит крахом.
Денис молчал несколько секунд. Анна слышала, как он дышит в трубку — ровно, спокойно. Ей сейчас это спокойствие не помешало бы.
— Аня, — сказал он наконец. — Ты себя слышишь? Ты боишься, что уйдёшь. Ты боишься, что причинишь ей боль. Это не тот страх, который бывает у людей, которым всё равно. Если бы тебе было всё равно, ты бы сейчас сидела в Москве и пила чай.
— Или пила вино, — усмехнулась Анна.
— Или пила вино, — согласился Денис. — Но ты там, где и должна быть. Это значит, что она тебе уже не безразлична.
— Я знаю, что не безразлична. Но этого же мало.
— А что, по-твоему, нужно? Любовь с первого взгляда? Её не бывает, Аня. Любовь появляется, когда ты просыпаешься с человеком под одним одеялом. Или когда он ворчит на тебя из-за того, что ты не так заправила постель. Или когда вы вместе болеете гриппом и делите одну пачку аспирина на двоих. Любовь не приходит сама. Она прирастает, медленно. Часто через не хочу.
Анна молчала. Денис продолжил:
— Ты не обязана её любить завтра. Ты даже через год не обязана. Но ты будешь с ней и это главное. А всё остальное… не надо решать всё сразу. Никто не требует.
— Она требует, — тихо сказала Анна. — Она спросила, буду ли я её мамой.
— И что ты ответила?
— Сказала, что не знаю.
— Ну вот и правильно. Не знаешь — так и скажи. Она привыкла к правде. И она будет ждать, пока ты решишь. Она умеет ждать.
Анна закрыла глаза. Представила девочку на диванчике в приюте — спокойную, терпеливую. Которая теперь ждёт её, Анну, но без надежды — потому что надежда слишком опасна. Просто ждёт, глядя на дверь.
— Денис, — сказала Анна.
— Да.
— Я уже решила. Я давно решила, просто боюсь себе в этом признаться. Потому что если я признаюсь, то назад дороги не будет. Я перестану быть той Аней, которая может уйти, когда станет тяжело. Я уже не могу уйти. и не хочу. Даже сейчас, когда я боюсь до дрожи, я не хочу уйти. Это ненормально?
— Аня, — сказал Денис. — Ты спрашиваешь у мужика, который спит с чужим котом на диване, потому что его подруга уехала спасать чужого ребёнка. Мы все уже ненормальные, привыкай.
Анна рассмеялась — коротко, негромко, но впервые за долгое время.
— Ладно, — сказала она. — Я завтра же скажу ей. Не знаю, что именно, но скажу.
— Скажи, что всё будет хорошо. Остальное само прирастёт.
— Само прирастёт, — повторила Анна. — Ты сейчас как бабка-ведунья.
— Я просто выспался. Первый раз за две недели, кстати. Твой кот орал по ночам, представляешь?
— Он всегда орёт, когда недоволен.
— Я ему объяснил, что ты поехала ради важного дела, но он видимо не поверил.
— Передай ему, что я скоро привезу гостью.
— Передам. Думаю ему это не понравится.
Анна улыбнулась, поблагодарила Дениса и сбросила вызов. Телефон показал одиннадцать вечера. Она сидела на кровати, сжимая его в руке, и думала о том, что только что сказала вслух. «Я уже решила. Я давно решила». Слова прозвучали как приговор — не страшный, а скорее освобождающий. Она больше не боялась себе признаться.
Анна вдруг поняла, что не знает, как завоёвывают доверие шестилетних детей. Не знает, какие слова работают, а какие нет. Не знает, можно ли обманывать надеждой или лучше сразу сказать правду: «Я не знаю, получится ли у нас, но я попробую. Я обещаю, что не брошу тебя. Даже если будет трудно». Она не была уверена, что это правильные слова. Но других у неё не было.
Она подумала о Саше — о том, что завтра они пойдут в приют вместе. Она не хотела его видеть, не хотела с ним разговаривать, не хотела делать вид, что они семья. Но Алисе нужно было увидеть их рядом. Девочке нужно было знать, что взрослые, которые её забирают, хотя бы способны находиться в одной комнате без ссор. Анна решила, что ради этого она переступит через себя. Но точно не ради него.
Анна набрала номер Саши, даже не посмотрев на время. Он ответил после первого гудка, будто сидел с телефоном в руке и ждал.
— Алло, — голос у него был хриплый, уставший, но какой-то напряжённый, как будто он боялся, что она скажет что-то, чего он не хочет слышать.
— Привет, — сказала Анна без предисловий. — Завтра идём к Алисе вместе. Я беру такси в девять, заберу тебя по пути, не опаздывай.
Саша молчал несколько секунд, потом ответил:
— Хорошо. Анна, я получил последнюю справку из консульства. Всё готово. Если ничего не помешает, на следующей неделе можем её забирать.
— Что значит «если ничего не помешает»? — спросила Анна. — Ещё что-то нужно?
— Нет, всё есть. Просто… я уже привык, что постоянно что-то всплывает. Боюсь сглазить.
Анна усмехнулась — не потому что было смешно, а потому что она вдруг поняла, что Саша говорит так, будто они обычная семья, которая переживает вместе общий страх. Будто он забыл, что между ними ничего уже не осталось.
— Не сглазишь, — сказала она сухо. — Всё будет нормально.
— Ты оптимистка, — сказал Саша. В голосе проскользнула какая-то неуверенная надежда, будто он пытался отогреть её холодный тон.
— Я реалистка, — ответила Анна. — Оптимистом был ты, когда шесть лет врал, что всё хорошо.
Повисла тишина. Анна слышала, как Саша дышит — тяжело, прерывисто, будто она ударила его, а он пытается отдышаться.
— Анна, — сказал он наконец. — Я знаю, что виноват. Я знаю, что ты меня не простишь. Но может быть, когда мы вернёмся домой, когда Алиса привыкнет, когда всё устаканится… может быть, мы сможем попробовать заново?
Анна закрыла глаза. Она знала, что рано или поздно он спросит об этом. И она знала, что ответит.
— Саша, — сказала она медленно, подбирая слова, чтобы они были точными, но не жестокими. — Я не ухожу от тебя. Я буду жить с вами в одной квартире. Я буду помогать с Алисой. Я буду готовить ей завтраки и проверять уроки. Но не потому что я хочу быть с тобой. А потому что она заслуживает хотя бы одного взрослого, который не исчезнет. Ты для меня теперь… я не знаю. Сосед видимо. Отец ребёнка, которого я взялась опекать. Не муж.
— Но мы же были счастливы, — тихо сказал Саша. Его голос дрогнул. — До всего этого. Разве то, что было, ничего не значит?
— Значит, — сказала Анна. — Но это было, а теперь это прошло. Я не злюсь на тебя, Саша, правда. Злость прошла. Но на её месте не осталось ничего, пустота. Понимаешь, какая-то серая, холодная пустота. Я могу находиться с тобой в одной комнате, могу разговаривать и поддерживать беседу. Но я не могу делать вид, что между нами что-то осталось. Ты сам виноват в этом.
Саша молчал долго, так долго, что Анна подумала — он сбросил вызов. Но он не сбросил. Он просто не мог говорить.
— Я думал, — сказал он наконец, с трудом выталкивая слова, — что если мы заберём Алису, если она будет с нами, если ты увидишь, как я стараюсь… может быть, ты передумаешь. Дашь мне шанс всё исправить.
— Я даю тебе шанс исправить, — ответила Анна. — Но не передо мной, а перед ней. Будь ей хорошим отцом. Наверстывай шесть лет, которые ты потерял. Это твоя работа сейчас. Не возвращать меня, а растить дочь. Я в этом участвую не потому что верю в нас. Потому что я верю в неё.
Саша снова замолчал. Потом тихо, почти шёпотом, сказал:
— Ты даже не представляешь, как мне жаль.
— Представляю, — сказала Анна. — Но жалость не лечит. Она просто напоминает, что ты сделал свой выбор. И теперь тебе с этим жить.
Она помолчала несколько секунд, давая ему время осознать сказанное, но не дожидаясь ответа.
— Завтра в девять.
— Аня, — позвал он, когда она уже хотела сбросить вызов.
— Да.
— Спасибо тебе.
— Угу, до завтра.
И нажала отбой.
Она сидела в темноте, сжимая телефон в руке, и чувствовала странное облегчение. Она не хотела этого разговора, но он случился, и теперь всё стало яснее. Не легче — яснее. Границы были очерчены. Саша знал, на чём они стоят. Она знала, на чём стоит она. Алиса знала, что тётя Аня вернулась — остальное пока можно было оставить за скобками.
Анна положила телефон на тумбочку, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Она вдруг испытала огромное облегчение, словно лопнули цепи, удерживающие её на месте.
«Ты молодец, — прошептала она себе».
Продолжение следует...
Подпишись, если понравился рассказ!
Следующая часть: