Между большим и указательным пальцем проплыли рябые стены старого панельного дома, рыжие верхушки клёнов, похожее на покойника облако и облако в форме птицы. Но ничто из этого не было схвачено, собрано детской рукой. Целью служил ослепительный жёлтый кругляш на оголённом кусочке неба. Он уже почти закатился за крышу. Рыжий Пысей отвесил Дрыну подзатыльник. Увесистый и умелый для тринадцатилетнего.
— Чего ты косепырки свои тянешь?
— Успокойся уже, — Ктушка оттолкнула Пысея. — Хочет и тянет.
Дрын потёр голову, посмотрел на грязные пальцы и сунул руку в карман. Тот оттягивала старая ди-дишка.
— Заряд лучше проверьте, — Ромаш потянул за шнурок, из-за ворота вылезла серая трубка с рычажком.
Ктушка сжимала такую же в руке. Пысей ругнулся и достал из пакета свою ди-дишку. Дрын последовал примеру товарищей, хотя и знал, что с зарядом всё в порядке, механизм стоял в режиме ожидания.
— Нормально всё, на сохране, — буркнул он.
— Мало ли, — постучал по индикатору Ромаш. — У меня как-то показывала полный, а потом за тридцать секунд сдохла.
Тридцать секунд — совсем не то время, которое требовалось для «огоньков». Стандартная ди-дишка при полном заряде светила пять минут, чего вполне хватало для хорошей истории. При желании, конечно, можно было одновременно говорить и жамкать выжималку, растянув процесс на любой срок, но правила есть правила.
— Свитый пёс, ты где такую взял? — Ктушка ошарашенно смотрела на Пысея.
— Дяхон дал, — ухмыльнулся тот.
Похожий на чёрного жука фонарь выглядел зловеще. Матовая поверхность не отражала свет.
— Ну вот и зависай со своим дяхоном, — разозлился Ромаш. — Это же ультрамодель.
— Знаю. Ты меня за номенклатуру-то не лечи.
— Она полчаса светит. Ты все свои косяки за год пересказывать собрался?
Пысей презрительно посмотрел на старшака с дедовским фонарём в руке.
— Молча завидуй.
Ромаш схватил рыжего за шею и заставил согнуться. Тот завизжал и попытался вырваться.
— Сдурел, что ли? Да там режимы есть. Я поменяю, поменяю.
Лицо рыжего побагровело, пакет упал на землю, рука лишь сильнее сжала ди-дишку.
— Какой режим? — Ромаш не отпускал. — Давай за номенклатуру, раз хвастался.
— Динамо-Динамо… Фонарь… ДД-30. Там режимы, я отвечаю.
Ромаш ослабил хватку, и Пысей резко отскочил в сторону, споткнулся, упал на задницу.
— Поставишь на пятёрку. И чтобы я про дяхона твоего больше не слышал.
Дрын подумал, что это даже хорошо. Он тоже не любил хвастовство рыжего. А ещё больше — вечные рассказы о подарках дяхона. Ладно бы про батю. Но из всей их компании батя был лишь у Ктушки, да и тот не выползал из дома, а его коляска вечно загораживала проход в подъезде.
— А вы что, Шухача на «огоньки» позвали?
Дрын вздрогнул от возгласа Ктушки и присмотрелся. У входа в Прачку, упёршись лбом в дерево, стоял мальчик лет двенадцати. Рваная майка заправлена в трико, на одной ноге кроссовок, на другой — ботинок: Шухач, судя по всему, одевался сегодня сам. Всё лучше, чем в тот день, когда он вышел, надев на ноги пакеты, даже не подвязав, и те остались двумя медузами в бездонной луже по пути от дома к Прачке. Впрочем, колотили его что босым, что обутым.
— С тополя рухнула? — отошёл уже от взбучки Пысей. — Кому он сдался?
— Не трогай его, пожалуйста, — включила тот-самый-голос Ктушка. — Он же не виноват.
Во дворе все знали, что Шухач попал под «веселушку». Дрын слышал от мамки, что тот с отцом ехал в эвакопоезде, когда начали распыление. Взрослых после такого отправляли в Спокойный край. И правильно делали, ведь обычный мужик после «веселушки» становился непредсказуем и опасен. Ладно, если на крыше сидит и с линялыми грачами беседует, а если решил, что вокруг мертвецы и надо их обратно земле предать, — тогда спасайся кто может. Только вот дети после такого становились не то чтобы опасными, но уж точно странными. Дела до них никому не было. В Спокойный край не отправляли, в семьи редко определяли. Шухачу повезло, его на районе подкармливали как могли, даже в квартиры пускали.
— Он постоянно у Прачки шатается, — Ромаш спрятал свой фонарик обратно под рубашку. — Мне не мешает.
Пысей встал с асфальта, отряхнул штаны и, словно ничего и не произошло, пошёл к входу в здание. Шухач оттолкнулся лбом от ствола, чуть повернул голову. Дрыну показалось, что он смотрит даже не на приближающегося рыжего увальня, а куда-то выше.
— Чего, зачухашка, с природой общаешься? — к счастью, в голосе Пысея не слышалось привычной агрессии.
Шухач не отреагировал на обращение. Не доставая рук из карманов трико, весь какой-то скособоченный и ссутулившийся, он направился к чёрному прямоугольнику входа.
Дрын не помнил, чтобы кто-то из взрослых заходил в Прачку. Даже для экстренного справления нужды они выбирали свалку невдалеке, но только не брошенное здание с чахлыми деревцами, сосавшими остатки жизни из полуразрушенной крыши. Судя по названию, здесь давным-давно то ли стирали одежду, то ли проводили чистку чего-то для оборонительных нужд. Со временем кольцо периферии сдвинулось, все важные объекты и персонал перевезли в другие города, а Прачка осталась. Дрын любил сидеть в первом её зале, как и большинство детей со двора. Здесь играли в карты, придумывали новые обидные клички и забывали старые, делились слухами, резали руки в кровь, прятались от мира. Что творилось в хитросплетениях коридоров Прачки, никто вроде как не знал. Уходить далеко от первого зала считалось безрассудным, а остальные входы в здание преграждало непроходимое сплетение шипастой акации и жёсткого вьюна. Поговаривали, что старшаки без опаски водили девок в глубь заброшки, а сплетни распускали, запугивая мелких. Но Дрын в это не верил. Какие могут быть чувства в сырых и тёмных углах? Разве что странная и пугающая любовь безымянных хозяев мёртвого дома к живым гостям. Именно поэтому Прачка прослыла лучшим местом для «огоньков».
— Солнце село, — сказала Ктушка с тоской.
— Пока только за дом, — Ромаш посмотрел на исцарапанный циферблат армейских часов старой модели. — Скоро начнём.
— А ты уже был на «огоньках»? — подал голос Дрын.
Ромаш потёр шрам на виске. Ни для кого не было секретом, что он прикасался к лишённой волос отметине, лишь когда собирался соврать. Как про особые курсы в лагере на море или как про полёт в кабине батиного «мотылька». Ага, конечно. В такую машину садятся только раз. И только те, кто старше шестнадцати.
— Ходил, конечно. Но это в другом городе было.
— В каком? — Пысей окончательно осмелел.
— Рома-Лао-Лея, — ответил старшак после секундной паузы и потёр висок.
— Что за название такое уродское? — прищурился Пысей.
— Нормальное название. Тебе какое надо?
— А ты за вторую объездную сгоняй, где Гусячий край начинается, да почитай по тракту на указателях. Кошла, Быхор, Цегай.
— Нет Цегая.
— Чего? — повернулся рыжий на голос Ктушки.
— Нет, говорю, Цегая. В том месяце у них система вентиляции накрылась, фильтры прохудились. Ну и до свидания… Вся гуся протекла. Пять лет продержались после большого сброса, но у них правда система старая была. Не выбили финансирование на новые фильтры. Думали, что дольше продержатся.
Дрын не стал уточнять, как именно гуся протекла и чем это чревато человеку. Но, без сомнений, про Цегай теперь стоило позабыть. Ктушкина мамка работала в пищевом обеспечении, и уж она знала, что к чему.
— Утя или дракон? — поняв, что сболтнула лишнего, девочка вырвала из трещины в асфальте травинку и взялась за то её место, где начиналась метёлка.
— Утя, — в один голос сказали Дрын и Ромаш.
Пысей насмешливо фыркнул.
— Птица-смерть, — Шухач стоял в проёме, ковыряя носком кроссовка и без того разбитый желтоватой порослью асфальт. — Летела, скрипела, на головку села.
Ктушка резко провела сжатыми пальцами вверх по травинке и ойкнула. На ладонь посыпались окровавленные зёрнышки. Облизнув порез, девочка прижала руку к груди. Только теперь Дрын заметил, что её кожа бледнее обычного. Словно всю кровь впитала красная ниточка, заснувшая на запястье.
— Ты а-бэ-цэшки пьёшь? — Ромаш нахмурился.
— Пью. Половину где-то, остальное младшей отдаём. На неё ещё квоту не оформили.
Старшак вздохнул и полез в нагрудный карман рубашки. Достал из него четыре таблетки, поцокал языком, посмотрел на Ктушку, потом на а-бэ-цэшки, выбрал белое колёсико поменьше и протянул ей. Девочка молча взяла таблетку и положила в рот.
— Вот и молодец. Ничего, травой не страшно. До «закрывашки» доживёшь.
— А ты щедрый, — осклабился Пысей. — Давай на всех дели.
— Обойдёшься, и так харя широкая. В централе у дяхона пирогами набил?
— Пошёл ты, — улыбка сползла с лица рыжего.
Со злостью пнув камешек, Пысей зашагал в сторону входа. Ромаш развёл руками и последовал за ним. Солнце почти закатилось, его прощальные сумеречные лучи золотили запястье Ктушки.
— Потопали уже, — Дрын вышел из ступора и направился вслед за товарищами.
В первом зале Прачки царила тишина. Ни сквозняка, ни шуршания насекомых в мусорной куче, ни трепета крыльев под потолком. Негласное детское правило запрещало входить сюда по пятницам. Единственным разрешённым поводом были «огоньки». На серых стенах красовались имена, большую часть из которых Дрын знал. Кое-где рядом с надписями пучили глаза кривенькие портреты. Вот тут с опознанием выходило сложнее, хотя нельзя было исключать, что один из уродцев — Дрын. В дальнем углу зала уже стоял Шухач, пытался прикоснуться к паутине под потолком. До цели ему не хватало каких-то двух метров.
— Ладно, тянуть не будем, — Ромаш огляделся и указал на Шухача. — Вот он правильно выбрал, туда пойдём. Включайте ди-дишки. Только выжималку жамкайте, не опускайте ниже полного заряда.
С замиранием сердца Дрын подошёл к дверному проёму и сделал шаг в неизвестное. К его удивлению, неизвестное оказалось обычным замусоренным коридором. Пройдя метров пять, можно было свернуть направо или налево. Ромаш уверенно сделал выбор, остальные последовали за ним.
— Ай! — Ктушка отшатнулась в сторону и указала на пол.
Ромаш быстро подошёл к ней и присмотрелся. Пнул ногой маленький белый череп, тот со стуком отлетел от стены.
— Кошак, — прошептала Ктушка.
— Быть не может, — Пысей нагнулся над находкой. — Это ж сколько он тут лежит?
— Угу, — кивнул Ромаш. — Батя говорил, что они давно кончились. Погода изменилась, что ли.
— А я слышала, что это «закрывашку» пробовали сделать и однажды получилось. Только для кошаков, — теперь Ктушка смотрела на череп с интересом.
— Может, и так, — пожал плечами старшак.
— Да, точно. Там потом крысомыши развелись. И Голодный год начался. Семь лет шёл. А после и крысомыши кончились.
— Серенький, — Шухач сел на корточки и с улыбкой погладил череп.
Пысей, до этого заворожённо смотревший вниз, отпрянул и со злостью сплюнул. Он уже несколько минут не жамкал ди-дишку, но ему и не требовалось. Четыре тусклых луча фонаря сошлись в одной точке. Пылинки блестели золотом, опускаясь на то, что осталось от кошака.
— Можешь на память забрать, — бросил он Ктушке. — Ты же мясо лечить собралась.
— Не только мясо, — обиделась девочка. — В централе кроме кормовых пород есть и домашние. Мне на предварилке ящерицу показывали.
Пысей хохотнул. То ли его посмешило странное слово, то ли сомнительная честь увидеть такое существо. Оставив кошака в покое, все двинулись дальше по коридорам Прачки. Шухач то пропадал куда-то из вида, то появлялся совсем не из того проёма, в котором скрылся.
— Вот, — указал Ромаш на сваленные горкой бумаги в центре очередного зала. — Здесь сядем.
Дрын навёл луч на документы. С фотокарточек смотрели усталые женщины в косынках и суровые мужики с бритыми головами. Разобрать рукописный текст под фотографиями не получалось. Видно, потолок протекал, ведь от надписей остались лишь фиолетовые узоры.
— Правила запоминаем, — Ромаш поднял вверх ди-дишку. — У всех полный заряд. Пысей ставит на пятёрку. Снимаем сохран и начинаем жамкать. Кто хочет начать историю, кладёт ди-дишку на пол. Остальные продолжают держать заряд. Рассказываем по часовой. Дольше пяти минут не болтать. Когда последний закончит…
— Будем в темноте, — Ктушка закусила нижнюю губу и опустила взгляд.
— Тоже мне ужас, — Пысей старался говорить нагло, но голос предательски подрагивал. — По ночам и так электричество отключают. Что тут сиди, что дома.
Дрын предпочёл бы сидеть дома, но озвучивать мысль не стал. «Огоньки» затевались ради страха, но выпускать из себя страх на «огоньках» запрещалось. Была даже байка о старшаке, который запаниковал в темноте и убежал, бросив мелких. Дескать, так они и бродят по коридорам Прачки неприкаянные. А старшак с того дня в поле жить стал, не мог больше ни под одну крышу зайти. Боялся, что потеряшки из-за угла выйдут. Про бесконечные тёмные ходы Прачки и не такое рассказывали.
— Ну что? Кто первый? — Ромаш издал дурацкий смешок, совсем ему не подходящий. — Пысей-ротозей? Дрын-сын-балерин? Ктушка-хохотушка?
Дрын подумал, что ни разу не видел, как Ктушка смеётся.
— Ты ещё и рифмач? — Пысей никак не мог перестать злиться на старшака. — Ромаш… лицо себе намажь.
— Чем?
— Сам догадайся.
— А я придумываю стихи, — неожиданно для самого себя выпалил Дрын.
Три пары глаз обратились на мальчика. Шухач всё так же искал что-то по углам и не обернулся, а только громче забормотал какую-то нелепицу про глаза и монетки.
— И что придумал? — тон Пысея совсем не вдохновлял на чтение стиха.
— Да так. Там непонятно пока.
— Не, ты рассказывай, раз начал, — Ромаш звучал более благожелательно, отчего у Дрына всё только сильнее сжалось внутри.
— Хорошо, сейчас. Как там было? — мальчик закрыл глаза, из тьмы поднялись ещё свежие образы. — Алые капли на бледном цветке пчёлам уже не собрать…
— Конечно, не собрать, — хмыкнул рыжий. — Кончились пчёлы давно. Только где стих-то?
— Ну я думал, что как бы… — смутился Дрын.
— Какую-то ты пургу метёшь. Я за стихи шарю: и за зонгеры, и за канцонгеры. Там минимум три упоминания номенклатуры должно быть. Недавно вот в централе убойный зонгер слышал. Там в начале про аэрозольный штамм «Скорняк», а потом…
— Мы истории будем рассказывать? — тихий, но уверенный голос Ктушки заставил Пысея замолчать.
— Будем-будем. Для того и собрались. Я начну, — Ромаш сел, скрестив ноги, остальные последовали примеру.
Старая ди-дишка с облупившимся корпусом легла на пол, жёлтый луч осветил усталое лицо чёрно-белого мужика. Дрын подумал, что вот оно — солнце покойников.
— Поехал один полевой на вылазку. Выдали им, как полагается, набор фильтр-систем. И, пока остальные одежду себе выбирали, он решил в ящике порыться. Одну в руках покрутил, другую. Все какие-то замызганные, старые. То индикатор мигал, то стёкла, гарью покрытые. А на самом дне ящика блестело что-то. Потянул он за лямку и вытащил не допотопную «фильку», а чудо чудное. Новёхонькую, чистую, он таких моделей и не видел никогда. На затылочной части трубочки, окуляры блестящие, ремешки сами затягивались. Непонятно, как сюда попала, откуда взялась. Думал сначала у глав спросить, но испугался, что отберут. Сжал крепко и пошёл скорее дальше формой затариваться. А тут сирены завыли, вылазка не по плану пошла. Все побежали куда-то в поле, попрятались по развалинам. Слева красным горит, справа — зелёным. Закричали что-то, передатчики отключились, дым глаза заслепил. Пока распылять не начали, он «фильку» натянул и залёг в овраге. И тут жёлтый туман полез. Мужик лежал на спине, вверх смотрел. Волна, пока над ним шла, не опускалась. Только и мыслей о том, чтобы обошло. Непонятно, какую заразу пустили, но вроде легче воздуха. Потом вопли начались, орали со всех сторон. Страшно выли, по-звериному. Сразу и не поверишь, что люди. Мужик холодным потом покрылся, ждёт. Ну минута-другая — и тишина. Как-то даже легче стало, что вопить перестали. Легче, но страшно. Показалось ему, что туман ниже опустился. Вот только до жёлтой травинки был, а уже и не видно травинки той, и непонятно, а была ли она вообще или примерещилась. Делать нечего, пополз из оврага. Увидел, что вокруг ни души, только кучки какие-то по полю лежат. С руками, ногами. Кто где упал, там и остался. Мужик уже сто раз с жизнью простился, а всё не чувствовал симптомов никаких. «Филька» бурчала, сигнализировала о чём-то, но непонятно о чём. Не помнил он таких звуков ни по одной системе. Побежал мужик в сторону лагеря, метров тридцать одолел, а потом споткнулся. Хотел подняться, а не получилось. Ноги не слушались…
Ромаш говорил всё медленнее и медленнее. Дрын догадался, что история не такая и длинная, и старшак хотел подгадать, чтобы конец пришёлся на затухание фонаря. Может, и не врал, что уже был на «огоньках». Заготовил проверенную.
— Так вот, подняться не получилось. А хуже всего, что система начала знакомый сигнал подавать. Три коротких под жёлтую лампу. «Бешенка», значит.
Ктушка поёжилась, а Пысей сделал умное лицо, по которому сразу становилось понятно, что про «бешенку» он не слышал.
— Модификация вируса от волкособов и сиводушек. Атакует через нерв. Ползёт по нему, пока до мозга не доберётся, только быстрее в сотни раз. Жуткая штука. И мужик лежал и думал, отчего он жив до сих пор. Тут «филька» не помогла бы, защита кожи нужна. А система забурлила, ещё больше сигналов выдавать стала. Шли процессы, но непонятно какие. Ноги-руки не двигались, но боли особой не было. Да и туман рассеялся. Хотел мужик закричать, а изо рта только хрип. И с обонянием что-то странное твориться начало. Ветер всю гарь разогнал, а запах остался. И в нём столько всего: резина жжёная, тряпки вонючие, мясной дух. Мужик и не замечал никогда, как много всего в гари этой. Сам не понял, сколько времени прошло, а на горизонте эвакуаторы появились. Побежали с капсулами, вот-вот заберут с проклятого поля. Попробовал сильнее замычать, а всё — не получилось. И люди почему-то замедлились, как сквозь воду зашагали. В каких-то пяти метрах почти замерли. Песок, что с подошвы летел, теперь в воздухе завис. И гул страшный в ушах. Низкий такой, как будто гром вдалеке. Понял мужик, что давно на сигналы внимания не обращал, а теперь вот оно как... Давно это было. Может, десять лет назад, а может, и больше. Только это для нас. А для мужика того нет больше ни лет, ни веков. Только эвакуаторы, что всё медленнее и медленнее и не добегут до него уже никогда.
Фонарь всё ещё тускло светил, и несколько долгих мгновений прошло в тишине.
— Нестрашно, — первым решился нарушить молчание Пысей. — Ему же не больно даже. Это всё страшилки против новых технологий.
— Ты не понял, — тихо сказала Ктушка. — Человеку выхода не осталось.
— Живой, и ладно.
— Так это не жизнь. Она кончаться должна.
Дрын не нашёл, что вставить в разговор. От истории ему стало неуютно, но думать над ней не хотелось. Следующей по часовой сидела Ктушка. Положив фонарь, она начала:
— Жил в одном селении старичок. Была у него жена, огородик небольшой, да девчушка по хозяйству помогала. Не от мира сего. То ли под «веселушку» попала, то ли от рождения. Но траву сорную вырывала, воду из котлована таскала, поэтому не гнали. А селение плохонькое было, все соседи болели. Чаще соплями захлёбывались, но случалось, что и кровью. Старичок и сам удивлялся, как столько протянул. Да и у него один день живот крутило, а другой — спину ломило. А дом на самом краю стоял, дальше только лес голый. Осины, топольки, акация. Ну эта дрянь шипастая везде растёт. И заметил как-то дед, что девчонка их двинутая по ночам куда-то ходит. Дверь скрипела, зверь соседский лаял. Короче, непорядок. Встал он раз посреди ночи и проследил за мелкой. Та, значит, тропкой-тропкой и в лесок. Старичку тяжело через заросли лезть, но что поделать. Все трикотаны себе зацеплял, репей на майку насобирал. Девчушка его и не заметила. Ну или виду не подала, кто их, двинутых, знает. Вышла она на поляну, а там всё серебряным засветилось, как будто звёздное небо. И звери разные ходили. Волкособы, крысомыши ещё. И тёрлись о звёздочки, тёрлись. А девчонка их гладила и что-то приговаривала. Но главное, что выглядели звери здоровыми. Шерсть лоснилась, уши торчком. Старичок к самому краю полянки подкрался и землю потрогал. Пыльца светящаяся на пальцах осталась. Запаха нет, на вкус то же, что мука какая-то. Ладно, не стал мелкую окликать, домой полез через заросли. На следующий день проснулся, а спину-то и не ломит. Лицо посвежело, хрипы из лёгких ушли. Старичок нарадоваться не мог. Рассказал жене за обедом, что ночью случилось. Та сначала не поверила, но, когда дед бодрячком вторую тарелку каши навернул, призадумалась. Пошли вечером вместе за девчушкой. Там всё та же история. Звери ходили, поляна серебрилась. Теперь и жена пыльцы попробовала. Плечами пожала, вроде здоровее не стала. Вернулись домой. А на следующий день проснулись в полдень. Давно так долго в постели не валялись. Целый котелок каши вместе приговорили. И такая сила в теле, что хоть детей строгать иди. Только и голод усилился. За пару дней смели всё, что в хате было. Добрались даже до белковых пайков. Те на зиму лежали, без них никак. Но старичок махнул рукой да и распечатал один. Потом другой, третий. К концу недели все запасы кончились. И вот проснулся старичок среди ночи и видит, что жены рядом нет. Походил по двору, покричал — ничего. Непонятно, чего её из постели вытянуло. Думал обратно спать лечь, а ноги сами в лес потащили. Лес ночью ещё страшнее, чем днём. Деревья кривые, голые. Жёлтые стебли за ноги хватали. Задумался дед: «Что же это меня так тянет и тянет туда?» На поляну, значит. Вот добрался он до неё, глядь, а жена на четвереньки встала и начала землю рыть. А земля хорошая, жирная. Дед такой чёрной с детства не видел. Хотел окликнуть жену, да только руки сами к траве потянулись. Стал выдирать её да пальцами почву рыхлить. Пот выступил, лицо покраснело. И погружаться-то вниз несложно оказалось, мягко так, податливо. Голову поднял, а жены и не заметил уже. Только холмик на том месте. И ничего не кольнуло, подняться не заставило. Продолжил рыть. И так хорошо ему стало в один момент, что перевернулся на спину и замер. Увидел звёздочки на небе, травинки качающиеся, деревьев чёрные верхушки. И только теперь понял, что поляна-то в этот раз не светилась. А потом и луну, и звёзды закрыл силуэт девчушки. Села на корточки, горсточку земли деду на грудь кинула, потом ещё. Закрыл он глаза и не почувствовал уже, как комья по лицу били, как корешки сквозь рубаху прорастали. Что потом было, только из отчётов известно да из рассказов любопытных сельчан. Приехали люди в сером, всех жителей из домов выгнали и в карантин увезли. Один лишь мальчик маленький перед отправлением успел по лесу прогуляться. И рассказывал, что есть там поляна. Растёт на ней из-под земли шишка какая-то, на полметра высовывается. Здоровая, три человека усесться могли бы. А вокруг шишки той птиц тьма. Вороны, воробьи, синицы лесные. Сядут, поклюют маленько и дальше себе летят.
Ди-дишка медленно теряла заряд, в помещении становилось всё темнее.
— Опять нестрашно, — Пысей не сдавался. — Знал бы, что на «огоньках» ваших такие байки рассказывают, дома бы остался.
— А я что-то слышал похожее, — сказал Ромаш. — Только там про паразитов мучных было, которые в амбаре завелись.
— Ага, есть такая история, — кивнула Ктушка. — Тоже про круговорот в природе.
— Какой круговорот? — не понял Дрын.
— Одно умирает, чтобы другое жило. А оно живёт, чтобы третье умерло. И всё вместе — один вечный организм.
— Ты пять минут назад говорила, что жизнь кончаться должна, — хитро прищурился Пысей.
— У таких дураков, как ты. Чтобы ценность появилась. А вот если жизнь жизни кончится… Даже думать страшно.
Дрыну же было боязно смотреть на Шухача. Вот зачем он в угол забился и в полу ковыряется?
— А девчушка тоже в землю потом легла?
— Я не знаю. Скорее всего. Чем ей ещё там заниматься оставалось?
Шухач загыгыкал в углу. Потом с задумчивым видом стал разглядывать потолок.
— Дрын, твоя очередь. Давай уже напугаем этого Пысея.
— А пусть он сам сначала, — стушевался Дрын. — Я пока слова подбираю.
— Куча времени же была. Или ты стихи сочинял? — рыжий расплылся в улыбке. — А я что? Я не против. Сейчас такое услышите!
Сняв навороченную ди-дишку с сохрана, Пысей направил её луч себе на лицо. Дрын однажды был на похоронах и видел издалека покойника, которого то ли напудрили, то ли чем-то накачали. Сходное зрелище.
— Настала пора поведать вам про Чёрного Картолога…
— Картолога? — прыснула Ктушка. — Страшнее ничего не придумал?
— А я анекдот про одного знаю, — встрял Ромаш.
— Картологи вещи говорили, — зло покосился на старшака Пысей. — Голодный год благодаря кому завершили? Они и в арканы могли, и в звёзды.
— Дурное время было. Вот мракобесы власть и получили, — Ктушка скрестила руки на груди. — Сколько они официально в штабе числились? Лет пять?
— Семь, — Пысей явно не собирался сдаваться так легко. — Вот как раз и будет страшно, раз про дурное время. Слушать будете?
Ромаш кивнул, Ктушка пожала плечами и демонстративно отвернулась.
— Кхм… Настала пора поведать вам про Чёрного Картолога. Восхождение своё он начал среди голодных бунтов и лютого мора. История не сохранила его имя, во всех документах на искомом месте лишь чёрная полоса. Родился наш герой в трущобах Наруги, где люди по ночам пропадали без следа, а переулки окраин белели от костей. Выживая, как дикий зверь среди жестоких людей, он шаг за шагом поднимался с самого низа, собирая сведения об этом мире. В очередной раз выпуская кишки шантажисту-прорицателю или извращённому мастеру арканов, он получал от них не только драгоценные предсмертные вопли, но и частицу мудрости. Вскоре слава о его предсказаниях достигла штаба, где заинтересовались таинственным Чёрным Санитаром Наруги. Первые три бригады, посланные на его поимку, так и не вернулись назад, и лишь ночь знает, где теперь их души. Четвёртой попытки не потребовалось. Он явился лично в тот момент, который выбрал сам. Наверняка вы знаете, что Чёрный Картолог фундаментально изменил взгляд людей на «закрывашку». Его расклады твердили о том, что создана она будет не людьми, но небесами, хозяевами тьмы, владыками пламени, сокрытого за облаками…
— Да чтоб тебе волкособ лицо обглодал! — не выдержала Ктушка. — Ты какую-то книжку выучил, что ли? Какие владыки, какие хозяева тьмы? Кто так говорит в здравом уме?
— Это высокий слог, дура, — даже в тусклом свете двух фонарей было видно, что Пысей покраснел сильнее обычного.
— Что за высокий слог? Которым дяхон твой в централе говорит?
— Да достали вы со своим дяхоном! — заорал рыжий и швырнул ди-дишку ультрамодели ДД-30 прямо в стену. — Ненавижу! И его, и вас, уродов!
Такого удара фонарь не выдержал. Единственный источник света остался в руке у Дрына. Ему стало не по себе от осознания такой ответственности. Стоило нажать одну кнопочку, и всё. Здравствуй, ночь в стенах Прачки.
— Ну ладно мы. А он-то у тебя — свет в окошке, — Ктушка испугалась срыва Пысея, но постаралась взять себя в руки.
— Какой свет? Какое окошко? Он не дяхон мне вообще!
— В смысле? — нахмурился Ромаш.
— Батя он мне, — процедил Пысей, не глядя на старшака.
— Как это?
— Ну вот так. Семья у него официальная в централе. Жрут там всякое, смеются, на отдых в парк ездят.
— А ты?
— А я по мировому соглашению двух сторон вычеркнут из родового списка, — последней фразой рыжий явно передразнивал законника. — Чтобы детскую квоту в Корпусе потом не делить. Так и сдохну здесь. С вами, уродами.
— Ладно тебе, Пысей, — прошептала Ктушка. — Мы же не знали.
— А что вы вообще знали? Пысей-Пысей… Меня так-то Пасайок зовут.
— Па-са-йок? — удивлённо повторил Дрын.
Рыжий шмыгнул носом, поднялся и поковылял за выброшенным фонарём.
— Это «Большой кошак» означает, — глухо ответил рыжий. — Дед мой назвал. Увидел меня у мамки на руках в первый раз и сказал, что, раз морда широкая, значит, кошаком буду. Смейтесь, чего вы?
Но никто не засмеялся. Ктушка встала, подошла к увальню и погладила его по голове. Дрын нервно сглотнул. Ромаш потёр шрам, не зная, что сказать.
— Давайте закончим с этим, — Ктушка посмотрела на Дрына, — и домой.
Сердце мальчика заколотилось с такой силой, будто возомнило себя птичьим. Он до последнего оттягивал момент признания в том, что у него нет истории. Что он просто не хотел быть один. И за секунду до того, как рот Дрына открылся, дабы огласить постыдное, нечто странное произошло с Шухачом. Он уверенной, совсем не своей походкой подошёл к Дрыну и вытащил из вспотевшей ладошки ди-дишку.
— Зёрнышко за зёрнышком, солнышко за солнышком. Птичка летела, зёрнышки съела. — Шухач начал бормотать себе под нос, но с каждой новой фразой слова звучали всё яснее и чётче. — Чудище хотите? И чудище вас хочет. Любит деток. Детки вкусные, детки долгие. За каждый день, что ещё проживут, по золотой монетке получат. А у чудища откуда монетки? А у ночи откуда золото? У стариков серебро на голове, а золотишка нет. А деткам много предначертано. Любви, тепла, света. Зла, холода, боли. Целая куча зёрнышек. Чудище зёрнышки любит. Как учует, всё сожрёт, пока вам не досталось. Вот сейчас и посмотрит, вот сейчас и узнает…
Раздался щелчок предохранителя на выжималке, и последний источник света погас. Никто не закричал, никто не побежал, никто не зажмурился. Просто перед каждым встало чудище. Из сырости углов и птичьего клёкота, иссохших вьюнов и мёртвого облака, грязной лужи и сорного слова.
Чудище смотрело воспалёнными глазами мёртвого человека в безымянном поле.
Чудище смотрело коровьими глазами восковой красавицы, сражённой страшной болезнью.
Чудище смотрело водянисто-голубыми глазами предателя, толкающего ногой в пропасть.
Чудище смотрело пустыми глазами одиночества из зеркала.
Чудище готовилось стать всем этим и всё это пожрать. Теперь каждый видел одно — распростёртые крылья из тысячи перьев, засохших цветов и трав. Каждый слышал одно — хор из тысячи скрипов и шороха палой листвы. Чудище зависло над каждым, замерло, присмотрелось, прислушалось. А потом отступило…
Если бы Дрына попросили описать, что он почувствовал после того, как фонарик выключился, он бы не ответил. Разве только сказал бы, наморщив лоб, что за стенами кричали птицы. И что почудилась ему в этом звуке странная жалость.
Но длилось то чувство всего мгновение. А прервал его горестный вой Шухача. Он швырнул фонарик в ту сторону, где только что творилось жуткое. От удара о стену ди-дишка вдруг включилась. Ромаш совершил рывок, поднял её, затем схватил Ктушку за плечо и потащил за собой. Дрын и Пысей поспешили за ними, спотыкаясь о кирпичи, обдирая ладони о шершавые стены. Несколько поворотов — и свобода!
Холодный ночной ветер ударил в лицо Дрыну. Он стоял у входа в Прачку, согнувшись, и никак не мог заставить сердце колотиться чуть медленнее. Изо рта вырывались белые дышки.
— С утра снег пойдёт, — голос Ктушки дрожал, но держалась она молодцом. — Должен пойти.
— Вы же это видели? — никогда лицо Пысея не было таким бледным.
— Ничего мы не видели, — буркнул Ромаш. — Считай, что сходили на обычные «огоньки». Давайте до дома и никому ни слова.
Идти в тишине было невыносимо. Дрын уже хотел сказать какую-то глупость, но первой начала разговор Ктушка:
— А что у тебя была за история?
Дрын остановился и посмотрел назад. Маленькая чёрная фигурка стояла на коленях и обнимала ствол дерева. Казалось, Шухач плакал, но Дрын уже не знал, можно ли в эту ночь верить слуху.
— Завтра расскажу.
Дети шли по разбитой дороге к рябой панельке и рыжим клёнам. Большой и указательный разошлись, но золотого кругляша между ними не оказалось. Лишь ночное небо и медленное движение алого огонька.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.