Вес с утра: 80.8
Меню на два дня:
10:00 Бутерброд с тунцом
15:00 Отварные куриные голени с тушеными овощами
18:00 Гречка с куриной котлетой, салат из сырых овощей
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню и меню для самостоятельного похудения в Max.
Я встаю с утра, вспоминаю про весы, взвешиваюсь.
80.8.
Смотрю на цифры и несколько секунд просто стою. Мозг просыпается. Я натягиваю футболку, и в этот момент вспоминаю всё сразу.
Телефон Ани у меня.
Вчерашний ответ.
«Больше не пиши. Любые угрозы и публикации фиксируются. Дальше этим будут заниматься взрослые.»
На секунду в животе становится холодно.
Я иду в кухню, ставлю чайник, машинально достаю хлеб, листья салата, творожный сыр, авокадо, огурец, банку тунца, нож. Мне очень хочется прожить хотя бы десять минут, как будто это обычное утро.
Экран загорается.
Не звонок. Сообщение.
Потом ещё одно. И ещё.
У меня сразу начинает стучать в висках. Я беру телефон. Это не он. Номер незнакомый.
Сообщение короткое:
«Это ваша дочь?»
Ниже ссылка.
Я сажусь прямо на табуретку, потому что колени не держат.
Нет. Нет. Нет!
Я не открываю ссылку сразу. Сначала делаю скриншот сообщения. Потом ещё один — с номером. Пальцы не слушаются. Открываю переписку с собой, пересылаю туда. В папку, как вчера сказала Лена. Всё фиксировать. Не метаться. Фиксировать.
Потом открываю ссылку.
Видео выложено.
Не целиком. Кусок. И этого достаточно.
Меня мутит так резко, что я едва успеваю отвернуться к раковине. Ничего не выходит, только горечь поднимается в горло. Я стою, держась за край столешницы, и чувствую одну мысль, тупую, первобытную: я не успела. Пока мы спали, пока я думала, что ночь — это пауза между шагами, он уже делал своё.
Из комнаты тихо выходит Аня. Волосы растрёпаны, лицо ещё сонное. Она видит меня, замирает.
— Что?
Я поворачиваюсь к ней и понимаю, что вот сейчас всё решается не в интернете, не в его голове, а у меня на лице. Если там будет ужас — её затопит ужасом. Если там будет паника — она утонет в панике.
Я делаю вдох. Один. Ещё один.
— Пришло сообщение, — говорю я. — Он выложил кусок.
Она не двигается. Вообще.
Лицо у неё становится белым, даже губы как будто исчезают. Я вижу, как она пытается что-то спросить, но не может.
— Не смотри, — говорю я сразу. — Не надо. Я уже зафиксировала.
Она медленно садится на стул, не отрывая от меня глаз.
— Всё? — спрашивает она еле слышно.
— Нет. Кусок.
Это слово мне самой хочется вырвать из воздуха. Но лучше правда, чем недосказанность, которая разрастается внутри до бесконечности.
Она смотрит в стол.
— Я думала… если выложит… я не смогу…
Фраза обрывается. Я подхожу и сажусь рядом. Не трогаю её сразу. Просто сажусь так, чтобы она не была одна напротив этой новости.
— Ты можешь, — говорю я. — Сейчас мы ничего не делаем в одиночку.
Телефон снова вибрирует.
Ещё сообщения. От каких-то людей. От незнакомых номеров. Один и тот же тон — липкое чужое любопытство, от которого хочется отмыться.
Я переворачиваю телефон экраном вниз.
— Мы действуем по плану, — говорю я больше себе, чем ей. — Сначала фиксируем. Потом звонки.
Аня кивает, но очень медленно, как будто шея у неё деревянная.
Я пишу Лене:
«Он выложил утром. Пришла ссылка. Я фиксирую. Потом звоню в кризисный центр и 112, если пойдут угрозы. Если можешь — будь на связи.»
Она отвечает почти сразу:
«Я на связи. Дыши. Всё по шагам.»
И от этих двух слов — «всё по шагам» — мне становится чуть легче.
Я открываю ноутбук. С телефона неудобно. Сохраняю ссылку, делаю скриншоты страницы, имя аккаунта, дату, время, всё, что можно взять руками из этого кошмара. Пальцы дрожат, но голова вдруг становится очень холодной и точной. Как будто организм понял: рыдать будем потом, сейчас надо работать.
— Иди умойся, — говорю Ане. — Потом поешь хоть что-нибудь.
Она не встаёт.
— Я не хочу.
— Я знаю. Но надо.
Она смотрит на меня пустыми глазами.
— Мам.
— Что?
— Теперь точно всё.
Вот эта фраза и есть шантаж. Не ссылка, не видео, не сообщения. Вот это «теперь точно всё». Мысль, которую в неё вбивали всё это время.
Я придвигаюсь ближе.
— Нет. Теперь не всё. Теперь просто стало видно, с кем мы имеем дело.
Она моргает. Один раз. Ещё раз. Губы дрожат.
— Это увидят.
— Кто-то увидит, да.
— Все.
— Не все.
— В школе.
— Может быть, кто-то в школе тоже.
Я не хочу врать. Она сейчас чувствует фальшь, как зверёк чувствует дым.
— И ты всё равно живая, — говорю я тихо. — Слышишь? Ты живая! Ты не стала от этого хуже.
Она закрывает лицо руками и наконец начинает плакать. Не громко. Не навзрыд. Тихо и страшно, как плачут, когда уже кончились силы. Я обнимаю её, и она не отталкивает меня.
Мы сидим так несколько минут. Потом я всё-таки поднимаюсь и наливаю ей воду.
Дальше всё идёт автоматически.
Я звоню в кризисный центр. Говорю быстро и чётко. Как будто за ночь я прошла какой-то жёсткий урок и времени на лишние слова больше нет. Объясняю: несовершеннолетняя, шантаж, угрозы, утром опубликован фрагмент видео, есть риск дальнейшего распространения, девочка в остром стыде и шоке, но сейчас дома и под присмотром.
Женщина на линии говорит спокойно, по делу. Просит убрать от Ани лишний поток информации, не давать ей самой читать комментарии и пересылки, не оставлять одну, проверить состояние на предмет самоповреждения не «намёками», а напрямую.
Я благодарю и отключаюсь. Несколько секунд сижу с телефоном у уха, потому что нужно собраться с силами для следующего вопроса.
Я поворачиваюсь к Ане. Она уже не плачет, просто сидит с опухшими глазами и смотрит в одну точку.
— Мне нужно спросить тебя прямо, — говорю я. — Ты сейчас не хочешь сделать с собой что-то плохое?
Она отвечает не сразу. И эти секунды длиннее любого ожидания.
— Нет, — говорит она. — Не хочу. Просто хочу исчезнуть.
Я закрываю глаза на мгновение.
— Исчезать не надо. Остальное выдержим.
Она кивает.
Потом я звоню в клинику, где нашли подросткового психолога. Объясняю, спрашиваю, можно ли сегодня срочно. Мне обещают перезвонить через десять минут после уточнения у специалиста. Десять минут кажутся издевательством, но я говорю спасибо.
Телефон снова вибрирует.
На этот раз от него.
«Я предупреждал.»
И следом:
«Следующее уйдёт в школу.»
У меня внутри поднимается такая ярость, что руки начинают трястись сильнее, чем от страха.
Но это уже не та ярость, которая бросает в бой без головы. Это что-то другое. Тяжёлое. Твёрдое.
Скриншот. Ещё скриншот. Номер. Время. Папка.
Никаких ответов.
Я показываю Ане только сам факт, не текст целиком.
— Он пишет снова. Я фиксирую.
— Не отвечай, — шепчет она.
— Не буду.
Через несколько минут перезванивает клиника. Есть окно на сегодня. Через три часа.
Три часа надо как-то прожить.
Я заставляю себя достать еду. Хлеб, тунец, огурец. Бутерброд из утреннего меню выглядит сейчас почти абсурдно, но именно поэтому я его и делаю. Потому что человеку в шоке всё равно нужен хлеб. Потому что тело нельзя полностью отдавать на растерзание чужой подлости.
— Съешь половину, — говорю я.
— Не могу.
— Не всю. Половину.
Она долго смотрит на тарелку, потом всё-таки берёт. Откусывает совсем маленький кусок. Жуёт как бумагу. Но жуёт.
Я тоже ем. Ничего не чувствую, кроме соли. И того, как дрожит рука с кружкой кофе.
Лена приходит. Она разувается, моет руки, проходит на кухню.
— Показывай, что есть, — говорит она.
Я открываю папку. Ссылку, скриншоты, номера, сообщения.
Лена смотрит быстро и внимательно.
— Хорошо, что всё сохранила, — говорит она.
Это «хорошо» в такой день звучит странно, но я понимаю, что она имеет в виду. Не хорошо, что это случилось. Хорошо, что мы не растерялись окончательно.
Аня сидит молча. Лена не лезет к ней с жалостью. Просто говорит:
— Мне очень жаль, что он это сделал.
И всё. Без «держись», без «какой ужас», без лишних слов. Иногда этого достаточно.
— Я не хочу в школу вообще больше никогда, — говорит Аня в стол.
— Сегодня и не надо, — отвечает Лена. — Сегодня задача — не школа. Сегодня задача — безопасность и помощь.
Я пишу классной руководительнице короткое сообщение. Что Аня по состоянию здоровья несколько дней не придёт. Без подробностей. Без объяснений. Потом ещё одно — с просьбой, если вдруг начнутся разговоры или пересылки, не допускать обсуждений в общем чате и в классе. Пишу и чувствую, как меня передёргивает от унижения. Как будто я заранее оправдываюсь за чужое преступление. Но всё равно отправляю. Потому что сейчас не про гордость. Сейчас про защиту.
Классная отвечает быстро и неожиданно тепло. Что поняла. Что в случае чего свяжется со мной напрямую. Что Ане не о чем беспокоиться насчёт пропусков.
Потом приходит ещё одно сообщение. На этот раз от девочки из Аниной школы, имени я сначала даже не узнаю.
«Аня, не открывай ничего. Если что, я скажу, кто это кидает.»
Я показываю Ане только текст.
Она смотрит долго.
— Это Вика, — говорит наконец. — Мы даже не дружим.
— Значит, дружить и не надо. Достаточно, что она человек.
Аня слабо, почти невидимо кивает.
До приёма у психолога остаётся сорок минут, когда её вдруг накрывает по-настоящему. Она начинает ходить по комнате туда-сюда, быстро, как зверёк в клетке.
— Я не пойду, — говорит она. — Я не могу никуда. Они будут смотреть. Все будут знать. Я не могу выйти из дома.
Я встаю у неё на пути не стеной, а просто чтобы она видела меня.
— Смотри на меня, — говорю. — Не на всё сразу. Только на меня.
Она дышит часто, рвано.
— Я не могу.
— Можешь. Не весь день. Следующую минуту.
Лена приносит ей воду. Я открываю окно на кухне. Холодный воздух входит в квартиру и немного отрезвляет.
— Мы не едем для того, чтобы ты всё рассказала, — говорю я. — Мы едем, чтобы ты не оставалась внутри этого одна.
Кажется, именно эти слова вчера сказала Лена. Я беру их сейчас как чужой фонарь, потому что своего света мало.
Аня перестаёт ходить. Садится. Обхватывает себя руками.
— Хорошо, — шепчет она. — Только ты будешь рядом.
— Буду.
Мы собираемся медленно. Как на очень важную и очень тяжёлую дорогу. На самом деле это всего лишь такси до клиники. Но по ощущениям — переход через ледяную реку.
Уже перед выходом я ещё раз проверяю телефон. Новых публикаций нет. Зато есть несколько пересланных ссылок и ещё одно сообщение от него.
«Сама виновата.»
Я мотрю на эти два слова и чувствую почти физически, как много женщин в них когда-то тонули. Сколько раз это вообще работало. Не только у него. Везде.
Я сохраняю скриншот и убираю телефон в карман.
— Пошли, — говорю.
Аня стоит в куртке, бледная, собранная из последних ниток. Лена открывает нам дверь и вдруг тихо говорит мне, пока Аня уже выходит на площадку:
— Ты всё делаешь правильно. Не идеально. Правильно.
Я киваю, потому что если начну говорить, опять расплачусь.
Мы спускаемся вниз. На улице холодно и светло, как будто у мира нет ни малейшего понятия, что у нас произошло. И, может быть, это даже хорошо. Мир не рухнул. Машины едут. Кто-то несёт пакет из магазина. Кто-то выгуливает собаку. Воздух обычный. Земля на месте.
Аня идёт рядом со мной и вдруг очень тихо говорит:
— Я думала, если это увидят, я умру.
Я сжимаю её ледяные пальцы.
— А ты идёшь.
Она кивает, не поднимая глаз.
И мы идём.
Продолжение следует... Подпишись!