Глава первая. Дорога.
Они ехали на разбитой «Ниве» в тот август, когда по Тункинской долине поползли первые жёлтые прожилки.
Дорога вилась между сопками, то взлетая вверх, то ныряя вниз, к ледяным рекам.
Саша вёл машину молча, одной рукой держась за баранку, другой — за колено жены.
Надежда сидела, уткнувшись в боковое стекло. За окном проплывали сёла с чудными названиями: Хужиры, Торы, Хойтогол. Везде было зелено, сыро, пахло сеном и дальней водой.
Шесть лет они ездили по клиникам. Шесть лет врачи разводили руками, выписывали гормоны, делали ЭКО, а потом снова разводили руками. Три раза она была беременна.
Три раза теряла ребёнка на сроке, когда уже можно было узнать имя, купить первые пинетки.
Последний раз она просто лежала и смотрела в потолок. Не плакала. Даже дышала еле-еле.
Саша тогда перерыл весь интернет. Нашёл форумы, группы, отзывы. А потом — одну короткую строчку: «Тункинская долина, Сосновка, бабка Агафья. Травами правит, молитвой. Помогает, когда медицина бессильна».
— Саш, это глупости, — сказала Надежда устало.
— Мы же взрослые люди.
— Надежда, — ответил он просто.
— Мы не пробовали только это.
Она тогда долго молчала. А потом кивнула.
В зеркале заднего вида отражалась дорога, уходящая в бесконечность. Саша не знал, везёт ли он жену к исцелению или к очередному разочарованию. Но он знал одно: если она не встанет с этой кровати, если не начнёт снова дышать полной грудью — то и ему нечем будет дышать.
Он нажал на газ.
Дорога побежала быстрее.
Глава вторая. Сосновка.
Деревня оказалась десятком домов, вросших в склон. Дома стояли кривоватые, но крепкие, с резными наличниками и палисадниками, где цвели жёлтые купавки.
Здесь пахло багульником и холодной водой, которая бежала прямо из-под камня. И тишина была такая, что слышно было, как растёт трава.
Они нашли её дом на отшибе — старенькая изба с синими ставнями и высоким крыльцом, на ступенях которого лежал огромный полосатый кот.
Бабка Агафья вышла сама. Босая, в тёмном платке, в длинной юбке, перебирая сухие пальцы по резной клюке. Ей было за восемьдесят, но глаза её смотрели молодо, светло, как у девочки, которая ещё не знает предательства мира. Глаза были льдисто-голубые, почти прозрачные, и в них горел огонь — спокойный, ровный, как лампадка перед иконой.
— Знаю, зачем приехали, — сказала она без приветствия. — Проходите. Только не просите чуда. Чуда не будет. Будет работа.
В доме пахло тысячей трав. Они висели пучками на потолке, лежали в холщовых мешках, томились в глиняных горшках на печи. И весь этот запах был плотным, почти живым — он обволакивал, лез в лёгкие, проникал в самую глубину, где уже ничего не болело, потому что там просто ничего не осталось.
Надежда села на лавку у печи и заплакала. Тихо, без звука, только плечи дрожали под лёгкой кофтой.
Бабка не стала её утешать. Не сказала: «Всё будет хорошо», «Не плачь», «Господь даст». Она подошла, положила сухую, жёсткую ладонь на макушку женщины и сказала:
— Дитя не приходит туда, где не ждут. Ты сама не ждёшь уже. Ты боишься. Страх — это стена, милая. Мы будем стену разбирать по камушку.
Саша стоял у порога, не зная, куда деть свои большие рабочие руки. Бабка глянула на него:
— А ты ступай во двор. Дрова поколоти. Там колода есть, топор — в сенях. Твоя работа сейчас — молчать и ждать.
Он вышел. За ним с крыльца спрыгнул полосатый кот и сел рядом, на солнышке. Саша ударил топором по полену. Поле раскололось с сухим треском.
Внутри плакала его жена. В первый раз за полгода.
Глава третья. Отвар.
Утром бабка подняла Надежду затемно. За окном ещё горели звёзды, и горы стояли чёрные, как вороново крыло.
— Идём, — сказала старуха. — Воды наберём.
Они пошли к ручью, который бил прямо из скалы в конце деревни. Вода была ледяная, до ломоты в пальцах. Бабка набрала в глиняный кувшин, перекрестила его двуперстием и велела пить.
— Три глотка. Не больше. Не меньше.
Надежда выпила. Вода обожгла горло, но после оставила странное тепло в груди, будто там зажгли маленькую свечку.
Дома бабка заварила травы в чугунке — боровую матку, красную щётку, грушанку, зимолюбку. Пахло горько и терпко, как самой жизнью. Отвар настоялся ровно сорок минут — бабка следила за временем по старому будильнику с треснувшим циферблатом.
— Пей. Каждый день, натощак. После того, как кончится кровь — три дня перерыв. Потом снова.
Надежда пила и морщилась. Отвар был горьким, как полынь, и тягучим, как смола.
— А теперь садись, — сказала бабка, утирая руки о фартук.
— Буду тебе истории рассказывать. Ты думаешь, я травами лечу? Травами я тело подкармливаю. А лечу я душу.
Потому что дитя — это не только кровь и клетки. Дитя — это согласие. Между небом и землёй. Между тобой и твоим мужчиной. Между прошлым и тем, чего ещё не было.
Она подбросила в печь сухих веток, села напротив, на низкую скамеечку, и начала.
Глава четвёртая. Первая история — о Варваре
— Была у меня одна, — сказала бабка негромко. — Варвара из Кырена. Жена чабана.
У Варвары было три выкидыша. Все на пятом месяце, все мальчики. Врачи сказали: «Тонкая шейка, слабая матка, больше двух месяцев не носить». Варвара приехала ко мне вся чёрная от горя. Волосы секлись, ногти слоились, а глаза — как у старой овцы перед забоем.
Я её напоила отваром душицы и корня пиона. А потом спрашиваю: «Ты кого ждёшь, Варя?»
«Ребёнка, — говорит. — Кого же ещё».
«Нет, — говорю.
— Ты ждёшь ту девочку, которой ты сама не стала. Ты её в себе держишь, как игрушку мёртвую. Отпусти сначала её».
Варвара тогда заплакала, а потом рассказала. В шесть лет ей сделали операцию — живот резали, что-то там вынимали. И после этого она полгода не ходила. Лежала на кровати и боялась, что никогда уже не встанет. Все детство она чувствовала себя сломанной. Неполноценной. И этот страх — он не ушёл, он врос в неё, как репей в собачью шерсть.
Она выросла, вышла замуж, но в глубине души всё равно считала, что с её телом что-то не так. И когда приходила беременность, страх включался на полную катушку. Матка сжималась — как от холода, как от ужаса. И выталкивала ребёнка. Потому что страх говорит: «Здесь небезопасно. Нельзя здесь оставаться».
Я дала ей настойку из корня бадана и зверобоя. И велела каждый вечер три минуты сидеть с закрытыми глазами и говорить: «Я не сломанная. Я целая. Моё тело знает, что делать».
Она делала это каждый день. Сначала шептала сквозь слёзы. Потом — всё спокойнее. А потом — уже улыбалась, когда говорила.
Через год она родила дочку. Без разрывов, без кровотечения — спокойно, как корова в поле. Повитуха потом рассказывала: так тихо родила, что соседка в доме не проснулась.
Бабка замолчала, помешивая угли в печи. Огонь лизал чугунок, и в доме стало тепло и уютно.
— Понимаешь, милая? — сказала она тихо.
— Твоё тело не враг тебе. Оно просто слушается того, что ты ему говоришь. А ты говорила ему всю жизнь: «Я боюсь». Вот оно и боится. Вместе с тобой.
Надежда сидела, обхватив колени. Ей казалось, что бабка рассказывает про неё. Про то, как она каждый раз, когда тест показывал две полоски, сначала не радовалась, а замирала от ужаса.
Про то, как она боялась каждого шевеления, каждого странного ощущения. Как она жила в страхе, что всё закончится — и оно заканчивалось.
— Что мне делать? — прошептала она.
— Слушать дальше, — сказала бабка. — И пить чай с мятой. Утро вечера мудренее.
Глава пятая. Вторая история — об Анне.
На следующий день бабка повела Надежду на старый погост за деревней. Там, под кривыми берёзами, спали вековым сном предки. Бабка перекрестилась на восток, положила на могилу горбушку чёрного хлеба и села на замшелый камень.
— Вторая история, — сказала она.
— Об Анне из Сорока. Это страшная история. Ты готова?
Надежда кивнула.
У Анны был сын. Мальчик четырёх лет — белобрысый, с синими глазами, такой хороший, что все соседи ахали. И его сбил мотоциклист. Пьяный. Прямо на просёлке, за околицей.
Анна сошла с ума от горя. Не плакала, не ела, просто сидела на крыльце и смотрела в ту сторону, где дорога поворачивала к школе. Через два года она забеременела снова и потеряла ребёнка на девятом сроке. Сердце мальчика остановилось внутри неё — врачи сказали «замершая беременность».
Ещё через год — ещё одна потеря. И ещё.
Когда она пришла ко мне, я посмотрела на неё и ужаснулась. Она была как тень. Жила вроде бы, но сама не понимала — зачем. Я сказала ей: «Ты всё ещё там, в том дне, когда погиб твой старший. Ребёнок, который приходит к тебе, чувствует, что для него нет места. Твоя матка — это дом. А в доме живёт призрак. Кто же захочет туда вселяться?»
Анна заплакала. Первый раз за три года. Плакала так, что её трясло, как в лихорадке. Я не останавливала. Пусть, говорю. Всё, что не вышло тогда — выходи сейчас.
Я дала ей не травы. Я дала ей работу. Каждый день она ходила на могилу сына, садилась рядом и говорила с ним вслух: рассказывала, как прошёл день, что она видела, что ела. А потом — вставала, кланялась и уходила. Без оглядки. Не оглядываться — это важно.
— Ты должна научиться приходить прощаться и уходить жить, — сказала я ей. — Не виноватая. А живая. Сын тебя не держит. Это ты его держишь.
Она ходила полгода. Сначала плакала на могиле, потом говорила спокойно, потом начала улыбаться, вспоминая что-то смешное. А потом пришла и сказала: «Я готова. Призрак ушёл».
Она родила двойняшек — девочку и мальчика. Я принимала роды сама, потому что в районную больницу она не поехала — боялась белых стен. Они родились один за другим, чистенькие, орущие. Анна лежала и смеялась. А потом говорит: «А помнишь, ты сказала — призрак в доме? Так их теперь двое живых. Вытеснили призрака».
Бабка замолчала. Ветер шевелил листья на берёзах. Где-то далеко за деревней пастух играл на рожке — печально и протяжно.
— У тебя нет мёртвого ребёнка, Надежда, — тихо сказала бабка. — Твои дети не родились. Они не успели стать людьми. Но ты их оплакала. Ты их оплакиваешь до сих пор. Каждый раз, когда думаешь о том, что могло бы быть.
— Что же мне делать? — спросила Надежда.
— Перестать быть кладбищем, — ответила бабка жёстко.
— Стать домом. Пустым и светлым. И ждать. Не со страхом — с радостью.
Глава шестая. Третья история — о Елене.
Прошла неделя. Надежда пила отвар, гуляла босиком по росе, спала на сене в предбаннике. И потихоньку — не сразу, не вдруг — что-то начало меняться.
Она перестала вздрагивать по ночам. Её руки перестали трястись. Она начала улыбаться — сначала уголками губ, потом всем лицом.
А на восьмой день она взяла у бабки вязание и стала вязать крошечную шапочку.
Саша видел это и молча выходил во двор, где долго смотрел на горы, вытирая глаза ладонью. Кот ходил за ним хвостом.
В тот же вечер бабка рассказала третью историю.
— Была у меня одна, — сказала она, помешивая в чугунке ужин.
— Елена из Монды. Учительница. Семь лет бесплодия. Обследования — идеальное здоровье. Муж — идеальное здоровье. Врачи разводили руками: «Идите домой и расслабьтесь». А она не могла расслабиться.
Пришла ко мне одна — муж её не верил в травы. Я поставила перед ней чашку с водой, бросила туда три уголька и долго смотрела. А потом говорю: «Ты ждёшь сына. Конкретного. Светловолосого. С характером деда».
Она побледнела. «Откуда вы знаете? — спрашивает.
— Я каждый вечер представляю его. Как он смеётся, как бегает, как говорит "мама"».
Я тогда покачала головой. «А дочку ты не представляешь ни разу, — говорю. — Ты закрыла дверь перед половиной детей, которые могли бы к тебе прийти.
Природа не терпит капризов. Если ты говоришь "только так и никак", она отвечает "тогда ничего"».
Она ушла обиженная. Но через месяц пришла снова — серая, как мышь. «Ничего не получается, — говорит.
— Я не могу представить девочку. У меня не получается».
«Не получается — значит, не хочешь, — говорю я строго.
— Рисуй в уме хоть лысую, хоть с веснушками. Главное — чтобы улыбалась. И пей отвар — боровую матку с красной щёткой и мятой. Мята гордыню мягчит».
Она пила и рисовала. Четыре месяца. И злилась. И снова рисовала. А на пятый месяц пришла и говорит: «Знаете, а она хорошенькая получается. С косичками. И с ямочками на щеках».
Через год она родила двойню. Мальчика и девочку. Мальчик оказался светловолосым, с характером деда. А девочка — копия Елены в детстве, с косичками и веснушками.
«Вот видишь, — сказала я тогда.
— Ты просто не всех пригласила в гости сначала. А они обиделись и не шли».
Бабка усмехнулась и поставила на стол миску с картошкой.
— А ты, Надежда, — спросила она, — кого ждёшь?
Надежда замерла с ложкой в руке.
— Я... — она задумалась.
— Я никогда не задумывалась. Мне бы любого. Хоть мальчика, хоть девочку. Лишь бы живой.
— Нет, — сказала бабка.
— Это неправда. В глубине — ты кого ждёшь? Представь. Закрой глаза.
Надежда закрыла. И вдруг — откуда-то из самого сердца, из того места, где она прятала даже от себя — выплыло лицо. Смешное, курносое, с рыжими кудряшками.
— Девочку, — прошептала она.
— Я жду девочку. Рыжую. Смешную.
— Вот, — кивнула бабка.
— Теперь ты знаешь. Теперь ты её назови.
— Агафья, — сказала Надежда, не думая.
— Я назову её Агафьей.
Старуха перекрестилась. И ничего не сказала.
Глава седьмая. Возвращение.
Они прожили в Сосновке месяц.
Каждое утро бабка поила Надежду отваром. В полдень парила ей ноги в шалфее и зверобое. А вечером они сидели у печи, и бабка рассказывала истории про женщин, которые приходили к ней с пустыми животами и уходили с сосущими за пазухой свёртками.
Она рассказывала про Тамару, у которой было девять выкидышей, а на десятый раз она родила сама, в поле, прямо во время сенокоса, и девчонка была такая крепкая, что через час уже грудь взяла.
Рассказывала про Настасью, муж которой пил горькую и бил её по животу, пока она не ушла от него в лес, к старой мельнице, и не прожила там всю зиму, а весной родила сына — тихого, мудрого, как старик.
Рассказывала про Людмилу, которая потеряла ребёнка на восьмом месяце и хотела наложить на себя руки, а потом пришла к бабке, выпила отвар и через два года родила тройню — двух мальчиков и девочку.
Каждая история была ,как удар колокола — глубокая, чистая, оставляющая после себя странный свет в груди.
И каждый день Надежда становилась другой.
Той, какой Саша помнил её в день свадьбы — лёгкой, смешливой, с огнём в глазах.
В конце августа бабка собрала им узелок. Там было три пучка трав, завёрнутых в чистую холстину, и старая икона Божьей Матери — маленькая, потёртая, с тёмным ликом.
— Пейте отвар ещё месяц, — сказала она.
— А после, когда случится задержка — не делайте тест сразу. Подождите три дня. Походите босиком по земле. Помолчите. И только потом смотрите.
— А если... — начала Надежда.
— Не спрашивай «если», — перебила бабка. — Спрашивай «когда». Язык — он первый строитель судьбы. Что скажешь, то и получишь.
Она перекрестила их обоих широким староверским крестом — двумя перстами. Потом взяла Надежду за плечи, посмотрела прямо в глаза и сказала тихо, так, чтобы только она слышала:
— Ты научилась быть слабой. А это самое трудное. Сильной быть легко — сжала зубы и пошла. А слабой — значит, довериться. Земле, травам, мужу, Богу. Значит, открыться и не бояться, что в тебя войдёт боль. Дитя не выбирает сильную мать. Дитя выбирает ту, которая умеет любить даже сквозь страх. Ты умеешь теперь?
— Умею, — прошептала Надежда.
— Тогда поезжайте.
Они сели в «Ниву». Саша завёл двигатель. Кот сидел на крыльце и смотрел им вслед жёлтыми глазищами.
Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах. Надежда обернулась. Бабка Агафья стояла на крыльце босая, в тёмном платке, и махала им вслед.
Она махала долго, пока машина не скрылась за поворотом, уходящим в горы.
Глава восьмая. Зима.
Через два месяца, когда в Сосновку пришла настоящая осень и горы покрылись первым снегом, бабке Агафье привезли записку. Простая тетрадная бумага, сложенная вчетверо. Там было написано мужским, но дрожащим почерком:
«Всё получилось. Надежда беременна. Срок маленький, но врач сказал — всё хорошо. Сердце бьётся. Спасибо. Мы назовём Агафьей. Если девочка».
Бабка прочитала, убрала бумагу за икону и долго сидела у окна. За окном ветер гонял сухие листья. Где-то далеко, за хребтами, в городе, в роддоме, сейчас лежала женщина, которая перестала бояться.
И внутри неё росла жизнь.
Старуха перекрестилась на восток, подбросила в печь полено и поставила чайник. Кот запрыгнул на колени и замурлыкал.
— Ну вот, — сказала бабка пустоте. — А ты боялась.
Эпилог. Июль.
Девочку назвали Агафьей.
Она родилась в июле, когда цветёт багульник и по Тункинской долине плывут белые туманы. Она родилась рыжей — вся в мать, курносой и громкой. Кричала так, что в родзале закладывало уши.
Надежда лежала на кровати, прижимала к груди тёплый, живой, пахнущий молоком и вечностью комочек и плакала. Но это были другие слёзы — лёгкие, солёные, чистые.
— Здравствуй, Агафья, — сказала она.
Девочка открыла глаза — льдисто-голубые, почти прозрачные, как у той, кого уже не было на этом свете.
Или всё-таки была?
В ту же минуту, за сотню километров, в деревне Сосновка, на старом погосте под кривыми берёзами, кто-то оставил на свежей могиле горбушку чёрного хлеба.
А рядом — крошечную вязаную шапочку, которую Надежда связала тем августом, когда они только приехали.
Бабка Агафья умерла весной. Тихо, во сне. Кот полосатый лежал у неё в ногах и не уходил три дня, пока соседка не пришла проведать.
Её похоронили на том самом погосте, где она так любила сидеть и рассказывать истории. И теперь каждое лето на могилу приезжает молодая рыжая женщина с девочкой, которую зовут Агафья.
Девочка растёт бойкая, весёлая, ни дня не болела. И когда мать рассказывает ей про старую бабку из Сосновки, она всегда слушает очень внимательно, а потом говорит:
— Я её помню, мама. Она приходила ко мне, когда я ещё в животике сидела. Сказала: «Ну что, рыжая, вылезай. Заждались уже».
Надежда улыбается и вытирает слёзы.
Вот такие дела, милые.
Травами не лечат — травами мирят женщину с её собственным телом.
А главное лекарство — это вера. И умение открыть дверь, когда в неё стучатся.
Даже если ты не знаешь, кто там.
Конец