все главы здесь
Глава 107
НАЧАЛО
В этот самый миг зашевелилась Лукерья. Она проснулась сразу, не охая, не потягиваясь, села, бросила лишь один короткий взгляд на Лизу и все поняла. По лицу, по глазам, по тому, как та сидела, сгорбившись, словно под непосильной ношей.
— Вот и ладно, — сказала бабка негромко. — Очнуласи и хорошо. Надоть жити дальша, девка. Дети у тебе снова малыя. Поднимать надоть. А кто жа не грешит? Токма цена за грех разныя. У тебе шибко высокыя получиласи ить.
Бабка качнула головой.
Лиза подняла на нее глаза — и вдруг, словно прорвало. Она метнулась вперед, упала на колени, наклонилась к бабкиным ногам, вцепилась руками в подол юбки.
— Бабка Лукерья… — голос ее сорвался. — Ослобони мене… Христа ради, ослобони от груза ентого! Не могу я боле… не тяну! Дозволи сказать, а потома ужо дальша жить. Токма покамест не знай как.
Она задыхалась, слова сыпались вперемешку со слезами:
— Дозволи Степе правду сказать… Дозволи! Душа у мене трескаетси! Я кажную минуту вижу, как он на робят глядить… как на своих… А я молчу… Я ж грех на грех кладу! Бабка Лукерья! Родныя ты моя! Не знала я, у чем шастье-то, а таперича ужо и поздно.
Лукерья не отстранила Лизу. Сидела, глядя сверху вниз, строго, тяжело. Молчала долго — так долго, что Лиза уже перестала плакать, только судорожно вздрагивала.
— Встань, — наконец сказала бабка.
Лиза послушно поднялась на колени, не смея встать во весь рост.
— Думашь, мене легко? — продолжила Лукерья тихо. — Думашь, я не знай, што енто за ноша? И я яе несу с первова дня. Да токма правда — она не завсегда лечить. Иной раз она добиваеть.
Она вздохнула, перекрестилась.
— Погодь чутка. Не рвиси. Усему свое время, Лиза. Не твоя воля нынче решаети, а робят. Ихняя жисть таперича на весах.
Лиза закрыла лицо руками.
— Я потеряла дочь… — прошептала она. — Не отымай у мене и остаток совести…
Лукерья смотрела на нее долго, пристально — и в этом взгляде было не осуждение, а усталое, горькое знание жизни.
— Помолимси покамест… — сказала она наконец. — А дальша… Господь укажеть как и чевой.
…Утром Степан вошел тихо, почти неслышно, боялся потревожить тишину. Сразу же, по привычке, шагнул к светлице — туда, где спали дети. В глазах его было одно-единственное: проверить, увидеть, убедиться, что здоровы.
Но бабка Лукерья подняла руку:
— Погодь-ка, Степа. Усю ночь не спали оне. Токма уснули усе. Пущай отдыхають покамест. Не тревожь.
Он остановился сразу, словно наткнулся на стену. Послушно кивнул, опустил глаза.
— Ладно… — тихо сказал он, почти шепотом. — Пущай.
Лукерья кивнула на лавку у стола.
— Присядь пока. Посиди чутка. Я яичка чичас сделаю. С утра ж не ел, небось ишо? Ить Тишка стряпал?
Степан качнул головой, сел, как сказали, руки положил на колени. Сидел прямо, неподвижно, будто боялся лишним движением спугнуть хрупкий покой, который только-только установился в доме.
Лиза стояла у печи. Она смотрела на него — жадно, больно, с таким напряжением, что у нее подрагивали губы. В груди жгло, будто туда насыпали горячей золы. Она перевела взгляд на Лукерью — умоляюще, почти без слов.
— Жжет от тута, бабка Лукерья… — прошептала она, прижимая руку к груди.
Лукерья остановилась, медленно обернулась. Посмотрела сначала на Лизу, потом на Степана — и в этом взгляде было все: и тяжесть ночи, и знание того, что дальше тянуть нельзя.
Она коротко кивнула:
— Сказывай, Лиза, коль решила. Воля твоя. Енто честно будеть.
В хате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает остывающая печь и как редкие капли стучат по крыше.
Лиза сделала шаг вперед, потом еще один, остановилась около Степана и никак не могла начать. Слова будто застряли в горле, не желая выходить.
Степан медленно повернул голову.
— Ты чевой, тетка Лиза? — спросил он настороженно. — Што стряслоси? Што-то с робятами?
Лиза вдохнула глубоко, судорожно, как перед прыжком в ледяную воду. И поняла: назад дороги уже нет.
— Прости мене, Степа, ежеля сможашь. Моя вина и токма моя!
Лиза встала на колени перед Степой. Он тут же подскочил и принялся ее поднимать, приговаривая:
— Да ты чевой, тетка Лиза? Умом повредиласи либошто? Ить немудрено. У чем ты виновная?
— Прости, Степа. Прости.
Она смотрела на него преданным взглядом и лишь твердила:
— Прости мене, токма прости.
Степан умоляюще глянул на бабку Лукерью, словно ища у нее поддержки.
— Лиза, — рявкнула бабка, — наметиласи говорить — так сказывай. Или мене за тебе?
Лиза будто обрадовалась и быстро-быстро закивала головой:
— Ага, ты давай, бабка Лукерья, ты сказывай, а мой язык не поворачиваетси.
Бабка кивнула, подвязала платок покрепче:
— Степа, ты сядь. А ты встань, Лизавета, и тожа присядь рядом.
Лиза послушно поднялась с колен, присела на лавку, не отрывая взгляда от Степы, ловя каждое его движение.
— Не твои енто робяты, — твердо проговорила бабка Лукерья.
Мир качнулся на мгновенье в глазах Степы, но моментально встал на место. Он даже не понял, что только что снова потерял сознание так же, как тогда, когда отец принес его из леса полуживого.
— Лучшай доли она хотела для дочки — вот и подложила яе под богатова да знатнова. А он набаловалси да сбег. Так яво и видали. Ну и тады ужо ничевой не оставалоси, как под тебе подложить. А ты и рад… ну а дальша ты сам знашь.
Каждое слово бабке давалось с болью — она не смягчала удар и говорила все сразу.
Степан тяжело перевел взгляд на Лизу, посмотрел долго:
— Так ли это? — спросил, хотя знал, что так.
Разве бабка будет зря говорить такое? Даже самому злому врагу не скажут. А он не враг бабке — он любит ее. А она любит его.
Лиза кивнула и опустила голову:
— Так, — прошептала чуть слышно, припала на стол и завыла громко и протяжно.
Степан поднялся медленно, будто ноги его вдруг стали чужими, метнулся, плечом задел печь, видно, больно, но он этого будто и не заметил. Постоял мгновение, глядя в пол, и пошел к двери.
Лиза дернулась было за ним, вскочила, руки протянула:
— Степа!.. Степа, погоди!..
Но бабка Лукерья коротко, жестко осадила:
— Пущай идеть.
И Лиза обмякла, снова опустилась на лавку, будто у нее разом вынули все кости.
Степан вышел. Дверь за ним прикрылась без стука — он и тут не нашел в себе силы хлопнуть.
Во дворе было тихо. Ночь высыпала снег — свежий, чистый, нетронутый. Он лежал ровно, будто кто-то нарочно укрыл землю, чтоб она не стонала. Ни следа, ни тропки — все сначала.
Степан пошел, не разбирая дороги. Ноги сами понесли его в лес, туда, где тише, где не надо ни с кем говорить.
Лес стоял зимний, молчаливый. Деревья под снегом согнулись, будто смирились. Ветки не шуршали, не скрипели — только редкая снежинка срывалась и падала вниз, едва слышно. Воздух был плотный, холодный. Дышать было тяжело, но Степан и не пытался глубоко — все равно в груди стояла боль, не давая вдохнуть по-настоящему.
Он шел, прокладывая себе дорогу. Снег доходил до щиколоток, рассыпался, хрустел глухо. За Степой тянулась кривая, неровная тропа — первая в этом новом, чужом мире.
Мыслей не было: ни злости, ни слов, ни образов. Только одно — будто внутри разом вырвали что-то живое, теплое, и оставили пустоту, от которой жгло сильнее, чем от огня.
«Катя… не моя… робяты… не мои… никово нет…»
Но даже эти слова не складывались — рассыпались, не успев родиться.
Когда он вышел к реке, день еще не вступил в полную силу. Вода была темная, тяжелая, будто масляная, неприветливая. Река дышала медленно, как большое усталое животное. По краям уже прихватывало льдом, тонким, хрупким, но в середине вода текла — черная, холодная, равнодушная.
Степан постоял на берегу. Долго. Смотрел, не мигая.
Потом молча столкнул лодку. Та скрипнула, нехотя пошла в воду. Он сел, взялся за весла — руки сделали это сами, без приказа.
Лодка отошла от берега. Река приняла ее сразу, качнула, потянула. Степан греб ровно, размеренно. Не быстро, не медленно — как человек, которому все равно, куда плыть, лишь бы подальше от берега.
Мыслей все еще не было.
Только боль. Глухая, жуткая, такая, о которой не кричат — с ней живут, если могут.
Над рекой стояла тишина. Снег медленно опускался на воду и тут же исчезал, будто и не было его вовсе.
А лодка шла, и Степан плыл.
Дорогие мои! Каналы живы только благодаря вашей поддержке.
можно поддержать здесь
мои рассказы остаются доступными для всех.
Татьяна Алимова