все главы здесь
Глава 108
НАЧАЛО
Степан причалил к кукушкинскому берегу ранним утром. Солнце только-только поднималось из-за леса, бледное, холодное, будто и не солнце вовсе, а слабый отсвет жизни. Путь был короткий — река донесла его быстро, почти без сопротивления, словно сама знала, куда и зачем он плывет.
На берегу полоскали белье две деревенские бабы. Они делали это молча, не переговариваясь, сосредоточенно, как на поминках. Увидев Степана, обе выпрямились. Одна быстро перекрестилась, другая прижала мокрую простыню к груди.
— Здрав будь, Степа… — тихо сказала одна.
— Царствие… — начала вторая и осеклась.
Лицо у Степана было серое, застывшее, глаза — пустые, не смотрящие.
— Чевой ты, Степа?.. — осторожно, уже без шутки, спросила вторая. — Ишо случилоси чевой?
Степан не ответил, прошел мимо, не глядя. Лиц их он не видел, слов не слышал — будто они были частью пейзажа, как берег, как туман над водой.
В деревне за ним зачем-то увязалась собака. Худая, с подпалиной на боку и поджатым хвостом, она сначала держалась поодаль, потом осмелела, пошла следом, поскуливая тихо, жалобно, как будто чуяла в нем беду и хотела хоть чем-то помочь.
Во дворе Даша уже хлопотала привычно. Увидела сына и все поняла сразу, без слов. Сердце матери не спрашивает и не ошибается.
Она рванулась к нему, почти бегом, обняла крепко, прижала к себе, как малого, заговорила торопливо, сбивчиво:
— Ничевой, сынок… ничевой… Как-нибудь… проживем… Господь не оставить…
Степан стоял, как столб. Зубы сцепил так, что скулы побелели, — боялся, что если разомкнет, то из него вырвется не звук, а вой, такой же, как тогда, около мертвой Кати.
Федор, услышав крепкие шаги в сенях, поднялся, глянул и не понял.
— Да ты ж чевой, Степка, — буркнул было, — так надралси?
Даша тут же цыкнула на него, зло, резко:
— Чевой городишь? Какой надралси? Тверезый он. Как стекло.
И тут Степан будто очнулся. Повернулся к отцу, посмотрел прямо и попросил:
— Бать… а ты налей мене.
Федор не стал расспрашивать. Он и так понял: беда у сына такая, что и смерть жены рядом не стояла. Кивнул коротко, молча. Вскоре на столе уже стояла бутыль самогона, соленые огурцы, хлеб, крупно нарезанный. Даша дернулась было к печи:
— Я щас чугунок… картошечка… и сала достану…
— Ну ты чевой, мать? — осадил ее Федор. — Чай поди не гулянка у нас. Огурцом обойдетси.
Степан взял стакан, выпил залпом, не морщась, не переводя дыхания. Тут же налил второй и опрокинул его так же, не закусывая. Потом молча встал, полез на печь, лег и повернулся к стене, поджав ноги, как мальчишка.
В хате повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивает печь.
Степан проспал до обеда тяжело, без снов, будто провалился куда-то глубоко и глухо. В хате ходили тихо, на цыпочках. Даже дверь в сени прикрывали осторожно, не хлопая, посудой не звякали. Даша и Федор переговаривались вполголоса, будто в хате лежал больной — и впрямь, так оно и было.
— Чевой с им стряслоси-то? — шепотом спросил Федор, присаживаясь на лавку.
Даша пожала плечами, так же тихо, сгорбившись, словно под ношей:
— А я почем знай…
Помолчала, вздохнула — и добавила, уже почти без звука:
— Видать, Лизка созналаси. Робяты не яво. Вот он и приехамши. Ой лихо, Федька! Ой, лихо! Как жа дальша-то, а?
Федор пожал плечами, огладил бороду, долго сидел, уставившись в пол, потом только тяжело выдохнул.
— Не знай, Дашка! Не знай.
К обеду Степан поднялся. Лицо у него было серое, глаза мутные, будто он и вправду пил всю ночь, а не рухнул на печь одним махом. Он постоял посреди хаты, покачиваясь, потом глухо сказал:
— Бать, налей-ка ишо!
Даша дернулась:
— Степ… сынок… мабуть, не надоть? А?
Федор зыркнул на нее:
— Цыц!
Она тут же осеклась и прикрыла рот ладонью.
Отец молча достал бутыль, налил полный стакан, поставил на стол. Степан взял, не глядя, выпил залпом — как воду. Не поморщился, не перевел дух. Самогон не обжег, не ударил в голову, не дал привычного тепла. Он лег внутрь тяжелым, глухим комом, будто туда бросили камень.
— Ишо, — сказал Степан ровно.
И по голосу было ясно: он и вправду ничего не чувствует. Ни вкуса, ни боли, ни жизни.
Отец налил еще. Степан опорожнил и этот стакан — так же молча, не закусывая, не задерживаясь ни на миг. Только на этот раз хмель все же добрался до него, медленно, тяжело, как теплая волна, которая не утешает, а уводит. Он постоял еще немного, будто проверяя, держат ли его ноги, и снова полез на печь.
Лег сразу, даже не повернулся — просто рухнул как человек, у которого больше нет сил ни думать, ни держаться. И провалился в сон — глухой, вязкий, тяжелый.
И снилась ему Настенька.
Маленькая, слабенькая, та самая, которую он столько раз качал на руках, не зная еще, что качает чужую боль и чужую судьбу. Она лежала на кровати, тоненькая, почти прозрачная в этом странном сне, и смотрела на него огромными глазами — не детскими уже, а слишком понимающими, Катиными глазами.
Степан подошел ближе, не веря, что она здесь, рядом. Хотел взять на руки, прижать, как раньше, но руки почему-то не слушались, будто их не было.
И тогда она заговорила
ясно, спокойно, как взрослая.
— Батюшка… — сказала Настенька. — Тяжко нам без тебе будеть…
Она чуть помолчала, не отводя взгляда.
— Ты наш батюшка… и никто инако.
И от этих слов у Степана внутри что-то дрогнуло — не боль даже, а как будто глубже: будто кто-то тихо, но окончательно поставил точку.
Степан проснулся резко, будто его кто толкнул изнутри. За окном уже стояла темнота — плотная, зимняя, без единого просвета, и только редкий скрип ветра по ставням напоминал, что там есть еще мир, кроме этой хаты.
Он сел на печи, затряс головой, словно хотел вытряхнуть из себя остатки сна. Губы сами шептали, упрямо, почти с детской злостью:
— Не мои… не мои… не мои…
Словно если повторить достаточно раз — можно отменить то, что уже сказано где-то выше, не людьми даже, а самой жизнью.
Он спустился вниз. Даша тут же, не говоря ни слова, начала собирать на стол — привычно, тихо, осторожно, как будто боялась потревожить его новое состояние. Поставила картошку, хлеб, огурцы, сало.
Степан сел, уставившись в одну точку, потом взял одну картофелину, почистил медленно, съел без вкуса, без интереса. И только после этого сказал, глядя в сторону:
— Пить больша не буду. Не подсобляеть, а дурнем быть не хочу.
Даша вздохнула, тихо, с облегчением:
— Вот и ладно, сынок… вот и ладно. Как-нябудь дальша. Жить-то надоть!
Степан помолчал, потом вспомнил обычное, земное:
— Бать… а дрова колоты у нас?
Федор поднял глаза:
— Ну ты ж знашь, сынок. Усе колото.
— А работа есть мене?
Даша сразу встрепенулась, заговорила мягко, уводя:
— Сынок, да чичас ужо токма спать. Отдохни. День чижелый…
— Мать, — перебил он тихо, но твердо, — выспалси я.
Федор и Даша переглянулись. В хате стало как-то особенно тихо, натянуто:
— Так темно делать чевой-то, — осторожно сказал Федор. — Завтре давай, однако, с утра давай. Делов-то уйма на дворе да у сараях.
Буду благодарна вам за любую поддержку здесь
Продолжение
Татьяна Алимова