Новгородские купцы собрались быстро. Там, где на кафедре нужен месяц, здесь хватало крика у ворот: «Посадник созвал — всем быть!»
Комната наполнилась мужчинами — в мехах, холстах, с серебряными украшениями, с руками, на которых от тяжести гривен оставались следы. Они сели по лавкам, кто‑то остался стоять, кто‑то сразу уставился на меня, как на источник потенциальной прибыли или неприятностей. Обычно — это одно и то же.
— Сей волхв, — начал посадник без прелюдий, — ведает вещь грядущую. Говорит: год будет худой. Хлеб похудеет, голод придёт.
В комнате зашевелились. Несколько раз прозвучало слово «голод» — каждый раз тише, с той особой осторожностью, с какой люди говорят «рак» или «война».
— С чего взял? — буркнул один. — Ты кто такой, борода невыросшая?
Я почувствовал, как привычное желание оправдываться сменилось упрямством. Научная среда воспитывает одну полезную вещь: умение защищать свои выводы.
— Я Стас, — сказал я, не успев придумать себе благозвучное древнерусское имя. — Архео… — споткнулся. — Копатель земель. Книги читаю.
Великая научная степень — «копатель земель». Надо будет запомнить для автореферата.
— Землю он копает, — скептически фыркнул купец. — А небесное ведает?
Я вспомнил графики околоисторических неурожаев и старался не думать о том, что у меня на планшете лежит не только климат, но и перечень всех известных нам новгородских бедствий.
— В этом годе лето будет сырое, — сказал я. — Семена сгниют. Если сейчас взять хоть десятую часть хлеба из торга и спрятать в сухие закрома — вы зиму переживёте. Если нет… — Я пожал плечами.
В спор вмешался посадник:
— Не станем спорить о словах. Волхв слово сказал. Я хочу знать: кто из вас готов отдать десятую на житницы городские?
Раздался гул возмущений, очень похожий на современное обсуждение налоговой реформы. Кто‑то шепнул соседу: «Опять в казну тянут», кто‑то вслух заявил, что «и так всё дорого», кто‑то с сомнением смотрел на меня, пытаясь решить, похож ли я больше на мошенника или на пророка.
И тут произошло то, чего я не ожидал.
Один из купцов, не самый богато одетый, но явно уважаемый, поднялся.
— Я дам, — сказал он. — И не десятую, а пятую.
Взгляды обрушились на него.
— Фома, ты что, с ума спятил?
Он пожал плечами:
— Был уже год худой. Я тогда жадничал, по дому припрятывал. Сам чуть не помёр. Пущай лучше в житнице стоит. А если волхв не прав — ну, пожрём попостнее. Не впервой.
И он посмотрел на меня не с богобоязнью, а с холодным расчётом: «Если ты мне соврал — я тебя найду».
Планшет тихо тёплым кирпичом лежал у меня под ладонью. На нём были таблицы. Кривые. Годы.
Я вдруг понял, что уже перешёл грань. Я не просто предупредил о «возможности». Я начал менять конкретные действия людей.
До этого кто‑то в XXI веке записал: «В таком‑то году урожай в новгородской земле был средний, серьёзного голода не зафиксировано». Я собирался сделать так, чтобы даже средний урожай уже никого не беспокоил.
А если бы без меня был бы голод? Если моё вмешательство — это просто нивелирование уже известной беды? Или наоборот?
В голове шумело. Я поймал себя на том, что хочу… посмотреть.
Посмотреть летопись. Ту самую, которая на планшете.
Я почти физически почувствовал, как от меня тянется тонкая веточка к моему веку. «Ну, загляни, — шептал внутренний голос. — Проверь. Там же записано, был голод или нет. Узнай, что ты меняешь».
Я дождался, пока собрание закончится, пока люди разойдутся, обсуждая грядущие закупки зерна и ругая саму идею «городских запасов» (ничто не меняется: налоги не любят в любой век). Когда в комнате остался только я и посадник, я достал планшет.
— Ещё одно слово есть, волхв? — прищурился он.
— Есть, — сказал я. — Но это слово — мне самому.
Я отошёл к окну, сел на лавку, накрыл планшет полой рубашки (да, мне выдали местную, чтобы не слишком резать глаз курткой), и открыл файл с названием «Новгородская первая летопись. Полный текст».
Пальцы дрожали. Не от боязни, что сядет батарея, а от того, что я собирался сделать то, о чём любой физик‑теоретик, наверное, написал бы статью, а любой параноик — завёл бы заговор: заглянуть в исторический текст, который прямо сейчас, возможно, меняется у меня перед глазами.
Я пролистал к нужному году. Краткая запись. Чёрным по белому: «В лѣтѣ таком‑то бысть гладъ мал во Великомъ Новѣгородѣ». «Голода было мало».
Я уставился на эту фразу. Мало. А если я сейчас сделаю хорошо, станет ли вообще «не было»? Или… появится что‑то иное?
Я моргнул. Текст слегка «поехал». Буквы, конечно, оставались теми же, но вместо «гладъ мал» вдруг проступило: «…и раздаша житница градская хлеб нуждающимся, и не умроша людие множае».
Я замер.
Это было уже из другой версии текста, которой я, насколько помнил, в базе не имел. Может, это просто глюк памяти, может, в панике я считал нужное. Но по спине пробежал ледяной мураш.
История… отреагировала. Не радикально, не так, чтобы «Москва исчезла, вместо неё город Пупкино», а тонко: фразой о том, что кто‑то кому‑то дал хлеб.
Я сидел и смотрел на эту ремарку, как на диагноз.
Знание — не просто палка о двух концах. Это кисть, которой можно дорисовать картину. Вопрос — имеешь ли ты на это право.
И тут планшет, как назло, выдал уведомление: «Батарея 80%».
«Ещё немного поиграешься — и всё, — подумал я. — Останешься здесь с камнями и без доступа к своим любимым pdf‑кам».
Посадник подошёл ко мне, опёрся рукой о стол.
— Ты, волхв, сам‑то не боишься? — спросил он негромко. — Ведаешь много. За то и спрос с тебя будет много.
Я усмехнулся.
— В моё время за это дают гранты, а не костёр, — сказал я по привычке.
Он ничего не понял, разумеется, но суть уловил:
— Глядю я на тебя, — произнёс он, — и вижу: не стар ты, чтобы мир править. Да и мир, само по себе, управляться не любит. Пущай течёт, как течёт.
— А голод? — спросил я. — Тоже пущай будет?
Он пожал плечами:
— Голод — дело Божье. Наше — житницы ставить, да детей кормить. Ты слово сказал — хорошо. А что дальше с ним будет… — он развёл руками. — Не твоё уже.
И вот тут посадник, с его войнами, налогами и обидами, сформулировал то, до чего я никак не мог додуматься, глядя на свои научные графики.
Ты можешь дать людям знание. Но не можешь — и не должен — контролировать, как они им распорядятся.
Я тихо выключил планшет. Впервые за день — добровольно.
Продолжение будет...