РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
— Отпусти, говорю!
Рыжий чёрт!
Кулак прилетел Костику прямо в ухо. Ухо зазвенело, как разбитое ведро. Костя не удержался и кубарем покатился по траве, сминая головки жёлтых одуванчиков.
— Ах ты! — заорал он, вскакивая. — Да я тебя!
И бросился на Кольку.
Сцепились.
Колька был выше и тощий, как драная кошка, зато Костик — коренастый, приземистый — взял напором.
Они покатились по лугу, брыкаясь и хватая друг друга за рубахи. Хлопковая ткань затрещала.
Козы — Розка и Белка — шарахнулись в сторону и замерли с глупыми мордами, вытянув шеи.
— Пусти!
— Не пущу!
Колькин нос был в веснушках и, как всегда, мокрый снизу.
Из-за драки одна сопля размазалась по щеке, но Кольке было не до того.
Он извивался ужом и пытался укусить Костю за плечо.
— Она моя! — кричал Колька.
— Врёшь! Не твоя! Я первый ей сказал!
— А она мне улыбнулась!
— А мне рукой помахала!
Новый толчок — и оба выкатились на тропинку, где было сухо и пыльно. Костик оказался сверху, прижал Кольку лопатками к земле и замахнулся кулаком.
— Сдаёшься?
— …не-а, — прохрипел Колька и вдруг вцепился зубами Костику в палец.
— А-ай! Зверёныш!
- Вот гад! Запрещенные приёмы пошли, да?
Костя отдёрнул руку, и тут же Колька подбил его коленом в живот.
Тот охнул, завалился набок, и противники разлетелись в разные стороны, тяжело дыша и сверля друг друга злыми глазами.
Над лугом стояла тишина.
Только жаворонок заливался где-то в вышине, да пчёлы гудели в розовом клевере.
Солнце пекло нещадно.
Сорванные одуванчики уже поникли, и по их молочным стебелькам ползли муравьи.
— Настька… она меня на речку звала, — выдохнул Колька, утирая разбитую губу тыльной стороной ладони. — Вчера. Сама подошла.
— Ага, щас, — фыркнул Костя, сидя в траве и рассматривая искусанный палец.
— Она мне косу показала.
Новую. Белую ленту. И сказала: «Кость, нравится?»
— Ну и что? — Колька приподнялся на локтях, его отцовская фуражка сбилась на затылок.
Фуражка была ему велика — тёмно-синяя, с лакированным козырьком. Отец работал учётчиком в заготконторе, носил её по праздникам.
Колька выпросил «покататься» и теперь не снимал.
— А то, что она на меня первая посмотрела, — упрямо сказал Костя. — А на тебя — как на репку.
Колька побагровел даже под веснушками.
— Са-ам ты репка! — вскочил он, сжимая кулаки.
— Настька красивая, а ты… ты сирота безродимый, тебе только коз пасти!
Костя побелел.
Сиротство — больная мозоль.
Мать он помнил плохо — умерла два года назад, в ту зиму, когда кашель разрывал ей грудь.
Отец ушёл из семьи ещё до его рождения, так и пропал где-то на строительстве. Осталась бабушка Марфа.
И козы.
— Это ты сейчас за свои слова ответишь, — тихо сказал Костя, поднимаясь.
Но драться не пришлось.
Потому что из-за лопухов, которые стеной стояли у оврага, вынырнула сама Настя.
В белом платье, босиком, с венком из ромашек на светлых волосах.
Она шла через луг неторопливо, как цапля, и несла в руке корзинку с щавелём.
— Мальчики, — сказала она, остановившись. — Вы чего, подрались?
Оба молчали, пряча глаза.
— Из-за меня? — Настя склонила голову набок, и венок съехал на ухо. Ей было, наверное, смешно. — Дураки вы оба.
Она повернулась и пошла дальше, к речке, даже не оглянувшись.
Только коса её мелькнула между лопухами — и пропала.
Колька и Костя стояли, растрёпанные, красные, пыльные. Белка и Розка снова принялись щипать траву, будто ничего и не случилось.
— Вот так, — сказал Колька, глядя на дрожащие лопухи.
— Тьфу, — сплюнул Костя и вдруг улыбнулся
. — Ну её, Настьку эту.
Пойдём на речку?
— Пойдём, — сразу согласился Колька. — Только ты фуражку поправлю..
У меня козырёк набекрень.
Они помирились так же быстро, как и подрались.
Колька сдвинул свою фуражку на лоб, подтянул вечно сползающие штаны и хлопнул Костю по плечу:
— Бежим?
— Бежим!
И они понеслись по лугу, сшибая босыми ногами траву.
Их тени, длинные и тонкие, бежали следом. Лопухи шелестели.
Козы проводили их недоумёнными взглядами и побрели к плетню, где бабушка Марфа уже вышла на крыльцо — шлёпнула по бедру рукой.
— Костя! — крикнула бабка.
— Коз бросать нельзя, лешие!
Вот я тя!
Но мальчишки уже скрылись в зелёной чаще, где у реки звонко била рыба и тихо покачивались огромные, выше головы, кусты иван-чая.
А над деревней, над этой тишиной, над нагретыми солнцем крышами — там, где небо сливалось с горизонтом — гудело что-то едва слышно.
Гудело далеко-далеко, за лесом. Может быть, гроза собиралась? А может, и не гроза.
Никто из них тогда не придал этому значения.
Было лето. Июнь. Сорок первый год.
****
Река в этом месте разливалась широко и лениво.
Левый берег был пологий, песчаный, с редкой осокой; правый — крутой, весь в ольхе и ивняке, так что вода под ним была тёмная, холодная и рыба водилась крупная.
Костя с Колькой долетели до обрыва за пять минут, обгоняя кузнечиков.
С разбегу — кубарем вниз, по тропинке, где скользкие корни лезли из земли
. Песок хрустнул под босыми пятками.
— Я первый! — завопил Колька, сдёргивая на ходу рубаху.
— Обгони ещё! — отозвался Костя, уже стягивая штаны.
На пляже — так, конечно, этот крошечный пятачок песка называть было громко — толпился народ. Девчонки сидели на корточках у самой воды, полоскали в речке какие-то тряпки и визжали, когда мальчишки поднимали брызги.
Пацаны помладше, голопузые, ловили головастиков в мутной лужице у обрыва.
А чуть выше, на траве, разложив удочки, уже расположились старшие — Витька Коршунов и Петька-Желудь, вечные рыбаки.
— Костик! — заорал Петька, как только увидел подбегающих. — Давай сюда! Клюёт!
— На что?
— На хлеб! Пескари — во!
Петька раздвинул мокрые пальцы — мол, вот такой пескарь.
Купаться, в общем-то, было ещё рано.
Солнце только начинало припекать по-настоящему, и вода стояла свежая, с утренней холодцой.
Но Костя, раздевшись до трусов, решил сначала бултыхнуться.
— Кукуйте, окуни! — крикнул он и, разбежавшись, плюхнулся в реку животом.
Взрыв брызг окатил и Кольку, и двух девчонок, которые как раз проходили мимо с корзинкой. Девчонки взвизгнули.
Одна из них — Настя, в том же белом платье, только теперь уже без венка, мокрая от пояса — обернулась и погрозила кулаком:
— Утопнешь, не вытащим!
— А ты вытащишь, — вынырнул Костя, отфыркиваясь.
— Ты у нас храбрая.
— Я-то храбрая, — Настя прищурилась, но улыбнулась. — А ты — чучело огородное.
Колька, который стоял по колено в воде и осторожно, будто боялся, обсыхал на ветру, тут же вмешался:
— Зато он плавать не умеет. Вон, барахтается, как топор.
— Сам как топор! — обиделся Костя, но решил не связываться.
Вылез, весь мокрый, побежал к Петьке.
Удочек было три: две настоящих, ивовых, и одна самодельная — просто леска на палке.
Костя взял самодельную, потому что Петька сказал: «Ты всё равно зазеваешься, упустишь».
Насадили мякиша, закинули.
Вода текла медленно, сонно. Кувшинки покачивались у правого берега, жёлтые, пузатые.
Стрекоза присела на поплавок, посидела, улетела.
Тишина стояла такая, что было слышно, как на том берегу жуёт корову.
— Кость, — негромко позвал Колька, садясь рядом на песок.
Он уже надел штаны и свою драгоценную фуражку, чтобы солнце не пекло залысину. — А как ты думаешь, Настьке больше кто нравится?
— Откуда я знаю, — буркнул Костя, не отрывая глаз от поплавка. — Может, Витька Коршунов.
Он вон какой здоровый.
— Витьке четырнадцать, он на нас и не смотрит, — резонно заметил Колька. — А Настька наша ровесница.
Я ей вчера букет ромашек на подоконник положил. А она… ничего не сказала.
— Букет, — фыркнул Костя. — Тоже мне, жених. Вон у тебя сопля на губе, а ты с букетами.
Колька обиженно шмыгнул и отвернулся. Но ненадолго. Потому что в это время поплавок у Кости резко нырнул вниз.
— Тащи! — заорал Петька.
Костя дёрнул.
Леска натянулась струной, из воды выскочил небольшой, серебряный, извивающийся пескарь. Солнце ударило в его чешую, и она вспыхнула, как живой огонёк.
— Ага! — Костя торжествующе поднял рыбину над головой. — Видали?
Это я то не умею!?
Сбежались все пацаны.
Даже голопузые бросили своих головастиков. Смотрели на пескаря с уважением.
Колька, позабыв обиду, похлопал друга по мокрой спине:
— Давай ещё закидывай! Может, щука попадётся!
— Щуку тут не водится, — авторитетно сказал Петька, но тоже насаживал червяка.
Рыбалка шла своим чередом. Поймали ещё трёх пескарей, одну плотичку и маленького окунька — полосатого, злого, с растопыренными колючками. Петька обещал сварить уху на костре, но для этого нужно было ещё дров нарубить, а никому не хотелось уходить от реки.
Солнце поднялось высоко, жара стала невыносимой.
Даже девчонки перестали визжать и просто сидели в воде, выставив наружу мокрые головы.
Настя плавала лучше всех — по-собачьи, но быстро, и могла пронырнуть под водой почти до самого обрыва.
— А ну, кто наперегонки? — предложил Колька, снимая фуражку и кладя её на песок.
— Я! Я! — загалдели малые.
Устроили заплыв.
Костя пришёл вторым, чуть-чуть уступив Витьке Коршунову, который работал руками, как мельничными крыльями.
Колька вообще уплыл куда-то вбок и налетел на кувшинки, за что был осмеян.
Потом играли в чехарду, потом кидали плоские камешки — чтобы отскакивали от воды, потом просто лежали на нагретом песке, сушились и смотрели в небо.
Небо было чистое, без единого облачка. Такое высокое и синее, что кружилась голова.
— Хорошо-то как, — сказал Колька, закинув руки за голову. — Каждое лето бы так.
— Каждое и будет, — ответил Костя. — А куда оно денется?
Настя, которая лежала неподалёку, подняла голову.
— А вы слышали, что бабка Вера вчера говорила? Что будто бы война скоро.
— Война? — Колька сел. — Какая война? С кем?
— С немцем, — Настя говорила тихо, словно боялась, что кто-то услышит. — Говорят, он уже границу перешёл. Только по радио ещё не объявили.
Костя почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.
Он поднял голову, посмотрел в ту сторону, где далеко-далеко за лесом — туда, где вчера, когда они мчались по лугу, что-то глухо гудело.
— Брехня всё, — твёрдо сказал Витька Коршунов, садясь верхом на бревно.
— Война — это не про нас.
У нас тут мир, хлеб, рыба… Кому мы нужны.?
— А немцу, — вздохнула Настя.
— Не каркай, — отрезал Петька-Желудь.
— Бабы всегда каркают.
Дети замолчали.
Но как-то неуютно стало. Даже жаворонок вдруг перестал петь. Только вода тихо плескала о песок, да где-то вдалеке, опять — уже отчётливее, чем вчера — послышался однообразный, тяжёлый гул. Будто грузовик шёл по небу.
Колька поёжился.
— Айда рыбу чистить? — предложил он, чтобы переменить разговор. — Петька обещал уху.
— Айда, — согласился Костя, хотя аппетит куда-то пропал.
Он подошёл к воде, сполоснул руки и случайно поднял глаза на другой берег.
Там, на крутом склоне, стоял чужой человек. В выцветшей гимнастёрке, без ремня, с котомкой за плечами. Он смотрел на реку, на детей, и лицо у него было такое, будто он видел не купающихся мальчишек, а что-то совсем другое — то, что уже случилось с ним и вот-вот случится с ними.
— Дяденька! — крикнул Костя. — Вы к нам?
Человек не ответил.
Повернулся и медленно, как вросший в землю, пошёл вверх по тропе, к лесу.
Исчез в ольшанике.
— Странный какой-то, — сказала Настя, подходя к Косте.
— Пришлый.
— Мало ли, — ответил Костя, но взгляд всё ещё был прикован к тому месту, где исчезла серая фигура.
Потом они развели костёр.
Петька ловко выпотрошил рыбу, Колька принёс кружку воды из реки, Костя наломал укропа на берегу. Уха получилась — пальчики оближешь, хотя соли не хватало. Ели прямо из котелка, ложками, обжигаясь, толкаясь. Смеялись. Ладони пахли дымом и рыбой.
А гул за лесом то усиливался, то затихал. Никто уже не обращал на него внимания. Может, гроза. Может, трактор.
Солнце начало клониться к закату, когда Костя вспомнил про коз.
— Ой, мамоньки! — подскочил он. — Бабушка убьёт!
— Бежим! — спохватился Колька. — Фуражку не забыть бы !
— Уже бегу!
Они свистнули — на прощание, бросили девчонкам: «Пока, Настька, не скучай!» — и понеслись в гору. Босиком, по колючей стерне, через лопухи, мимо огородов.
Бабушка Марфа стояла на крыльце, подбоченившись.
— Я тебя, пострела, — зашипела она, но беззлобно, потому что козы давно уже сами пришли в загон и стояли смирные, полные молока. — Рыбу-то принёс?
— Принёс, — Костя вытащил из-за пазухи трёх пескарей в лопушином листе.
— Добро, — бабушка смягчилась. — Завтра с утра сходишь на речку ещё. Глядишь, и на ужин что останется.
— Завтра, — кивнул Костя, входя в дом.
Он и не знал, что завтра не будет ни речки, ни рыбалки, ни этой тихой, счастливой свободы. Что завтра всё изменится навсегда, а лопухи, которые сейчас шелестят за окном, к вечеру вспыхнут, как свечи.
Он лёг спать, улыбаясь сквозь сон. Приснились ему пескари, серебряные, быстрые, и Настин венок из ромашек, который плыл по реке, кружась в водовороте.
И над деревней, над лесом, над всей этой ещё не тронутой, дышащей теплом землёй — уже сгущалось что-то тяжёлое, неотвратимое, как грозовая туча, которую пока не видно за горизонтом.
****
Костя спал на печи, свернувшись калачиком.
Во сне он снова был на речке
. Бежал босиком по песку, а в руках у него трепыхалась рыбина — серебряная, живая, скользкая. Колька кричал издалека: «Давай сюда! Уха простынет!»
Настя смеялась, и венок из ромашек сползал ей на глаза.
Внезапно словно небо взорвалось.
Не постепенно, не нарастая.
Сразу — так, будто кто-то гигантский ударил по крыше кузнечным молотом.
Печь под Костей подпрыгнула. Половица вздыбилась.
Звякнули стёкла — не вылетели даже, а рассыпались мелкими брызгами, и ветер ударил в избу, гася лампадку перед образом.
— Твою мать! — закричала ругаясь бабушка Марфа.
Она спала на кровати у стены и подскочила, как ошпаренная. — Костя! Костька!
Она услышала взрыв — страшный, незнакомый — и её тело среагировало раньше, чем голова поняла.
Схватила внука за руку, стащила с печи.
Костя ударился коленкой о косяк, вскрикнул, проснулся окончательно.
— Ба… что?
— Не знаю! — голос у бабушки дрожал, но она уже тащила его к двери.
— Гроза? Не похоже… Ох, Господи, Царица Небесная…
Второй взрыв ударил ближе.
Дом заходил ходуном, заскрипели балки. В сенях что-то рухнуло — полка с горшками, наверное. Черепки зазвенели, как колокольчики на похоронах.
— В погреб! Давай, давай! — Марфа толкнула Костю в спину.
Они выскочили на крыльцо. И тут Костя увидел.
Небо на востоке — там, где граница, где город, где вчера был горизонт — горело.
Не зарево, нет.
Огромное, багровое, живое пламя поднималось до самых звёзд, и над ним висели чёрные, мохнатые столбы дыма.
А между этими столбами, низко-низко, почти над лесом, летели самолёты. Много. Очень много. Закрывая собой казалось все небо.
. С воем, с рёвом, выбрасывая из себя что-то, что падало на землю и разрывало её на части.
— Бабушка… — прошептал Костя, и ноги его перестали слушаться.
Он замер на крыльце, глядя, как очередной взрыв подкидывает в воздух землю и доски с соседского подворья.
— Кто это? Зачем баба?
Марфа не ответила.
Она вцепилась ему в плечо так, что ногти впились сквозь рубаху.
— Бежим! — прохрипела она и потащила его в огород.
Погреб стоял под старой яблоней. Туда они бежали босиком по мокрой от росы траве, спотыкаясь о грядки. Костя упал, больно ударившись подбородком о камень под лопушиным листом, но бабушка рывком подняла его и почти швырнула в чёрную дыру.
Сама рухнула следом, на мгновение придавив его своим тяжёлым, тёплым телом.
Сверху захлопнулась крышка.
Стало темно — хоть глаз выколи. Пахло сырой землёй, гнилой картошкой и прошлогодней капустой.
Сквозь толщу земли доносились глухие удары.
Где-то недалеко что-то рухнуло с грохотом, и земля задрожала, и на голову посыпалась труха.
Костя сидел, прижавшись к бабушкиному боку, и дрожал. Дрожал всем телом, так что зубы стучали, как у зайца в капкане.
Он хотел спросить: «Что это? Кто это? Зачем?» — но не мог выговорить ни слова
. Горло перехватило.
Бабушка молчала. Только гладила его по голове дрожащей рукой.
Сверху продолжало грохотать. Самолёты, должно быть, кружили над лесом, над рекой, надо всей этой землёй.
Удары то приближались — тогда потолок погреба начинал осыпаться мелкой землёй, — то отдалялись, и тогда можно было выдохнуть на секунду, но не до конца.
Костя закрыл глаза и провалился в темноту. Не в сон — в пустоту.
Ему казалось, что это никогда не кончится.
А когда кончилось — он не понял.
Сначала была тишина.
Не та, деревенская, с петухами и коровьим мычанием. Мёртвая. Звенящая. Уши заложило так, будто их ватой забили.
Бабушка пошевелилась.
Осторожно, будто боясь, что взрывы вернутся.
— Кость? — шепнула она. — Ты живой?
— Ага, — просипел он.
— Я полезу гляну. Сиди. Не высовывайся.
Крышка погреба скрипнула. Сверху брызнул серый, холодный свет — рассвет, наконец-то пробившийся сквозь дым.
Бабушка высунула голову, посмотрела по сторонам и вдруг охнула.
Тихо так, страшно.
— Господи Иисусе, — сказала она и перекрестилась.
— Что ж это такое…
Костя не вытерпел. Он вцепился в край погреба, подтянулся и выглянул.
Деревни больше не было. То есть дома стояли.
Но какие-то не свои — раненые, покалеченные.
У соседней хаты не было половины крыши, и из пролома торчала перебитая стропила, как сломанная рука.
У тётки Глаши выворотило крыльцо, и в сенях зияла чёрная дыра. А у самого края деревни, где жил староста, от дома осталась только печная труба — одинокая, кирпичная, похожая на памятник.
Дымились огороды.
Горела солома у Петькиного сарая. Красный петух, оглушённый, ходил кругами посреди дороги, раскрыв клюв, и не кричал — воздух, наверное, обжёг горло.
И везде, на каждом шагу — щепки, битое стекло, клочья одежды, белые перья от разорванной подушки.
— Бабушка, — прошептал Костя. — А где… где Колька? Где все?
Марфа не ответила.
Она смотрела туда, где вчера был лес. Сейчас от леса остались обгорелые стволы, похожие на частокол гигантских спичек.
А над ними, на закопчённом небе, всё ещё висели — уже без звука — три самолёта.
Маленькие, как мухи. С крестами на крыльях.
— Немцы, — сказала бабушка севшим голосом. — Ох, немцы… Война, Костя.
Она сказала это так, будто выплюнула косточку.
Без крика, без надрыва. Устало, горько.
А из-за обломков забора выбежал Колька
. Босой, в одной рубахе, без фуражки, лицо — серое от пыли, щека рассечена, из царапины сочится кровь.
Он бежал, спотыкаясь, и кричал:
— Кость! Костька! Живой?
— Живой, — ответил Костя и вдруг понял, что плачет.
Не всхлипывает даже — просто слёзы текут по щекам, и он не может их остановить.
— А ты?
— Мать… — Колька запнулся, облизнул потрескавшиеся губы. — Мать в погребе сидит, жива.
А отец… не знаю.
Я побежал к вам.
— Где Настя? — спросил Костя.
Колька мотнул головой куда-то вниз по улице.
Там, у реки, дымилась яма. И на краю ямы лежало что-то — вроде человеческой фигуры, но Костя не мог разобрать, сворачивало живот.
Не надо было туда идти. Но он пошёл.
Перешагнул через плетень, через вывороченные доски.
Увидел сначала руку — маленькую, тонкую, с ободранными пальцами. Потом платье. Белое. Вчера в нём Настя ходила к реке.
Сегодня платье было чёрным снизу — от крови и земли.
— Настя, — позвал Костя.
Она пошевелилась. Открыла глаза. Синие, выцветшие от боли, но живые.
— Кость… — голос хриплый, чуть слышный. — Нога…
Он посмотрел вниз.
Левая нога лежала под странным, страшным углом, а из порванной кожи торчало что-то белое — кость, наверное.
Кровь тёмная, густая, уже не текла — запеклась.
Костя не закричал.
Не убежал. Встал на колени, снял с себя рубаху (единственную, кроме трусов), принялся обматывать Настину ногу, как учила бабушка — туго, чтобы кровь запекалась быстрее.
Руки тряслись, он ничего не соображал, но делал.
— Держись, держись, — бормотал он. — Я сейчас.
Потом прибежала бабушка Марфа. Оттолкнула Костю, посмотрела на ногу, охнула и сказала коротко: «Жива будет. Если заразу не схватит».
Они вдвоём перенесли Настю в тень от уцелевшей стены сарая. Положили на мешковину, накрыли чьим-то пиджаком, неизвестно откуда взявшимся.
А Костя стоял в одних трусах, грязный, исцарапанный, и смотрел на дорогу.
Оттуда, со стороны границы, слышался гул.
Не такой, как утром — от самолётов. Тяжёлый, наземный. Моторов много, и гусеницы звенят.
— Танки, — прошептал Колька, подходя сзади.
Но это было уже неважно.
Важно было то, что утро кончилось. И что лопухи, которые ещё вчера стояли стеной зелёные, сочные, сегодня лежали на земле — посечённые, разорванные, в пыли и гари.
Костя сжал кулаки. Подошёл к Насте, взял её за холодную, липкую руку.
— Я рядом, — сказал он.
— Всё будет хорошо.
Она не ответила. Только сжала его пальцы — слабо, чуть-чуть — и закрыла глаза.
А на дороге, за околицей, уже показались первые серые мотоциклы.
Но мальчишки на них не смотрели. Они смотрели в небо — чистое, выгоревшее, без единого облака. И было в этой чистоте что-то страшнее, чем дым.
. Продолжение следует.
Глава 2