Предыдущая часть:
Вечером, когда густые сумерки окончательно и бесповоротно скрыли маленький посёлок от всего остального мира, укутав его в прохладное, сиреневое одеяло, Варвара тихо спустилась по деревянной лестнице на кухню. Борис сидел в гостиной на старом, скрипучем диване перед небольшим экраном телевизора, по которому, негромко шурша, шла какая-то спокойная документальная передача о дикой природе Амазонки. Звук был убавлен почти до полного минимума, чтобы не мешать никому в доме. Женщина молча, не проронив ни слова, достала из старенького, но исправно работающего холодильника необходимые продукты, аккуратно разложила их на чистой деревянной доске. Она быстро и сноровисто очистила картофель от тонкой кожуры, нарезала его ровными дольками. Затем взяла куриное филе и нарезала тонкими, почти прозрачными ломтиками. Всё это Варя щедро приправила душистыми специями и травами, которые нашла в шкафчике, и отправила томиться в духовку в старой чугунной форме. Уже через каких-то полчаса по всему дому, от подвала до чердака, поплыл невероятно аппетитный, по-настоящему домашний, уютный, щемящий душу аромат запечённого, сочного мяса с пряным чесноком и свежей, пахнущей летом зеленью.
— Ужин готов, можете идти к столу, — позвала Варвара, заглядывая в гостиную.
Она достала из навесного шкафчика две большие, глубокие тарелки — для себя и для соседа — и разложила горячее, исходящее паром, щедрое блюдо по порциям, добавив в каждую тарелку свежих, хрустящих овощей из сада. Взяв одну из тарелок в руки, женщина несмело, но решительно прошла в гостиную. Борис, услышав её лёгкие, почти бесшумные шаги, приподнял голову и посмотрел на неё с немым, вежливым вопросом, не понимая, зачем она пришла.
— Вы сегодня, можно сказать, ни минуты не отдыхали, целый день проработали на жаре, — тихо, почти шёпотом проговорила Варвара, ставя перед гостем полную, дымящуюся аппетитным паром тарелку и аккуратно кладя рядом серебряную вилку. — А мне, если честно, одной столько еды просто не съесть, жалко будет пропадать добру. Приятного вам аппетита, Борис Николаевич.
Он внимательно, пристально посмотрел сначала на горячую, вкусно пахнущую еду, приготовленную заботливыми женскими руками, а потом перевёл взгляд на саму Варвару, стоявшую перед ним в мягком свете настольной лампы. В его глубоких, чуть усталых серых глазах промелькнуло что-то едва уловимое, тёплое, какое-то давно забытое, почти детское удивление и одновременно робкая, неуверенная благодарность.
— Спасибо, Варвара, это очень… неожиданно и приятно с вашей стороны, — так же тихо, почти смущённо ответил он, делая осторожный глоток чая из своей кружки. — И можно, пожалуйста, без отчества, по-простому — просто Борис. Мы же теперь, считай, соседи и делить нам с вами одну крышу над головой.
Она понимающе, ободряюще кивнула и молча, не говоря больше ни слова, вернулась на кухню, чтобы взять и свою собственную, заслуженную порцию горячего ужина.
И в этот знаменательный вечер женщина, к собственному удивлению, не стала, как обычно, забирать еду к себе наверх, в свою тесную, запертую на все засовы спальню. Она осталась сидеть за простым, дощатым кухонным столом, с аппетитом, с наслаждением поглощая вкусный ужин и изредка поглядывая в открытую дверь гостиной, откуда доносились негромкие звуки телевизора и спокойное, ровное дыхание ещё такого чужого, но уже такого родного мужчины. В старом, уютном доме, пропахшем деревом и полевыми травами, наступил редкий, благостный покой. Два совершенно разных, но одинаково преданных самыми близкими людьми человека, оба уставшие от постоянного, изматывающего бегства от самих себя и от несправедливой, жестокой судьбы, в эту ночь молчаливо, не сговариваясь, заключили прочное, нерушимое перемирие. Варя ещё даже не начинала догадываться и боялась даже думать о том, что этот новый, укреплённый, надёжный забор и все эти блестящие, дорогие замки совсем скоро, в самом ближайшем будущем, пройдут самое жёсткое, суровое испытание на настоящую прочность. Она ещё не знала, что люди из её страшного, далёкого прошлого, словно кровожадные псы, уже идут по её свежему следу, и что очень скоро над этим тихим, безмятежным домом снова неумолимо сгустятся зловещие, пугающие тени. Но в эту ночь, впервые за много долгих, мучительных, полных страха и отчаяния недель, Варвара засыпала с удивительным, почти забытым чувством полной, абсолютной защищённости, точно зная, что внизу, на первом этаже, прямо под её комнатой, сейчас находится человек, который умеет твёрдо, без раздумий держать удар.
Раскалённый городской асфальт, нагревшийся за долгий и душный летний день, всё ещё неумолимо отдавал накопленный жар в вечернее небо, когда в дверь Елены настойчиво, требовательно позвонили. Подруга Варвары тихо напевала себе под нос какой-то незатейливый, весёлый мотивчик и рассеянно вытирала кухонным полотенцем только что вымытые чашки, наслаждаясь редкими минутами тишины и покоя после тяжёлой рабочей недели. Она никого не ждала этим пятничным вечером — ни друзей, ни знакомых, ни тем более незнакомцев, — и поэтому легкомысленно, не глядя в глазок, открыла тяжёлую входную дверь, не предполагая никакой опасности. Её весёлая, расслабленная улыбка мгновенно сползла с лица и уступила место сначала искреннему недоумению, а потом и неприкрытому, животному ужасу. На пороге её скромной, уютной квартиры возвышался крупный, грузный, тяжело дышащий мужчина в дорогой, но изрядно помятой, неаккуратно заправленной в брюки рубашке. Его знаменитый косящий, расфокусированный, болезненный взгляд нагло, бесцеремонно скользнул по хрупкой, беззащитной фигуре Елены, заставив девушку инстинктивно, рефлекторно попятиться назад в узкую, тёмную прихожую. За широкой спиной этого страшного незваного гостя, заслоняя подъездный свет, маячила ещё одна массивная фигура — плечистый, по-бычьи приземистый парень со скучающим, безразличным ко всему происходящему лицом и цепкими, маленькими глазками.
Пётр, не спрашивая разрешения, тяжело и нагло шагнул в тесную, заставленную обувью прихожую, принося с собой липкий, тяжёлый шлейф приторного парфюма и дешёвого табака. Он даже не потрудился поздороваться или извиниться за бесцеремонное вторжение в чужое личное пространство.
— Где она? — его неприятный, гнусавый голос прозвучал обманчиво мягко, почти ласково, но в этой лицемерной, приторной мягкости скрывалась такая бездонная, первобытная безжалостность, что у Елены подкосились колени.
— Я… я не знаю, о ком вы говорите, — с трудом выдавила из себя девушка, ещё больше отступая назад, пока не упёрлась спиной в холодную стену прихожей. — Вы ошиблись квартирой, у меня никого нет. Пожалуйста, немедленно уходите, иначе я сейчас же вызову полицию.
Пётр мерзко, злорадно усмехнулся, обнажив свои неровные, жёлтые зубы. Он сделал едва заметное, неуловимое движение рукой, и его молчаливый, безразличный спутник плавно, бесшумно, словно огромная, хищная тень, закрыл входную дверь с той стороны, намертво отрезая Елене последний путь к отступлению и какой-либо надежде на помощь. В маленькой, душной прихожей мгновенно и неумолимо повисла густая, осязаемая атмосфера смертельной, беспощадной угрозы.
— Не надо играть со мной в глупые прятки, милая, ты всё и так прекрасно понимаешь, — тихо, почти ласково произнёс Пётр, делая ещё один неторопливый, давящий шаг вперёд, нависая над хрупкой, дрожащей блондинкой всем своим грузным, массивным телом. — Твоя красавица подружка, Варвара, сильно меня огорчила — уехала, понимаешь, не попрощалась, даже спасибо не сказала за такое щедрое внимание. А я, знаешь ли, очень, просто до глубины души не люблю, когда со мной поступают так неуважительно и неблагодарно. Моему терпению пришёл конец. Мне нужен только один адрес — тот, куда она сбежала. Скажешь мне его по-хорошему, добровольно — и мы с моим другом тихо и мирно уйдём, и никогда больше тебя не побеспокоим. А будешь дальше упрямиться, закрывать рот и строить из себя героиню — возникнет крайне неприятная, опасная ситуация для тебя лично. Я с женщинами давно не церемонюсь.
В глазах Елены, широко распахнутых от пережитого ужаса и внутренней борьбы, стояли крупные, непрошенные слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать, чтобы не показаться слабой перед этими монстрами. Она переводила затравленный, умоляющий взгляд с одного страшного мужчины на другого, не зная, что сказать и как поступить. Перед ней, на расстоянии вытянутой руки, стояли люди, для которых чужие человеческие границы, законы, правила приличия и сочувствие не значили ровным счётом ничего. Осознание собственной полной беспомощности и беззащитности накрыло Елену с головой, как ледяная, штормовая волна, сбивая дыхание. Девушка вдруг всем нутром, каждой клеточкой своего трясущегося тела поняла, что эти люди ни за что не уйдут просто так, что они готовы стоять здесь вечность, ждать, искать, использовать любые, даже самые грязные и жестокие методы, чтобы добиться от неё правды. И в этот самый страшный, переломный момент животный, первобытный страх за собственную жизнь, за свою безопасность и благополучие неожиданно перевесил всё остальное — чувство долга перед подругой, желание защитить её даже ценой собственных страданий. Проглотив горькие, солёные слёзы обиды, стыда и унизительной слабости, Елена дрожащими, непослушными губами тихо, почти беззвучно прошептала название далёкого, затерянного среди лесов и полей посёлка, куда Варя сбежала от своего прошлого.
А в каких-то ста километрах от душной, изматывающей столицы вечер опускался на землю мягко, благодатно, принося с собой долгожданную, живительную прохладу и полную, абсолютную тишину. Август щедро, по-хозяйски одаривал маленький зелёный посёлок упоительными, дурманящими ароматами поспевающих румяных яблок, душистых груш и ночной, благоухающей фиалки, разросшейся вдоль заборов. Варвара, уставшая после очередного напряжённого рабочего дня, сидела на старых, тёплых от дневного солнца ступеньках крыльца, задумчиво наблюдая за причудливой, завораживающей игрой сумеречных теней на пожухлой траве. Её новая, непривычная жизнь здесь, в этой тихой, богом забытой глуши, волей-неволей приобрела какой-то удивительно ровный, предсказуемый, почти целебный ритм. Те мучительные, навязчивые тревоги, которые терзали её душу в городе, постепенно, незаметно стирались день за днём, оставляя после себя пустое, светлое место для простых, обычных, понятных каждому человеку радостей. Днём — привычная, отвлекающая от грустных мыслей работа в прохладном зале минимаркета, неторопливые, приятные разговоры с доброй, словоохотливой Тамарой о новом завозе спелых, пахучих томатов и медовых, тающих во рту персиков. Вечером — спокойное возвращение в свой уютный, ухоженный двор, где её с нетерпением ждал пушистый, преданный Маркиз. Кот окончательно, бесповоротно признал эту тихую, зелёную территорию своей законной собственностью, важно, степенно гонял толстых, неуклюжих бабочек в густой траве и забавно, задорно фыркал на соседского огромного пса Полкана, который иногда сердито, хрипло лаял на него из-за невысокой, покосившейся ограды доброй бабы Шуры.
Сам старый дом за это недолгое время тоже невероятно преобразился, словно помолодел лет на десять. Борис, как оказалось, был человеком дела, а не пустых, громких слов. Молча, не вступая в длинные, ненужные обсуждения, он за эти несколько коротких недель привёл в полный, идеальный порядок абсолютно всё, до чего только дотягивались его большие, умелые руки: починил старый, надоедливо капающий водосток, аккуратно, ровно выкрасил все оконные рамы в свежий, приятный голубой цвет, наладил бесперебойную работу скандального, старого водяного насоса, который вечно барахлил и требовал постоянного ремонта. Их вынужденное, нежеланное соседство постепенно, исподволь стало напоминать какой-то хорошо отлаженный, чётко работающий механизм, где каждая деталь знала своё место и предназначение. Они не лезли назойливо в душу друг другу, не задавали лишних, бестактных вопросов о прошлом, молчаливо, с достоинством обменивались короткими, но тёплыми фразами за неспешным, совместным ужином. Но именно в этом молчаливом, уважительном сосуществовании, без лишних сантиментов и пустых обещаний, было заключено гораздо больше настоящей, искренней поддержки и заботы, чем в любых громких, пафосных словах, которые она слышала от своего бывшего любовника Игоря. Варя, сама того не замечая, всё чаще подолгу засматривалась на то, как мужчина ловко, со знанием дела раскладывает свои блестящие инструменты в небольшом, аккуратном сарайчике. Он двигался плавно, уверенно и одновременно — удивительно спокойно, без всякой ненужной, показной суеты.
Тот почти животный, парализующий страх, с которым она в первую ночь косилась в сторону чужой половины дома, боясь человека, прошедшего через долгое и суровое лишение свободы, давно, бесследно испарился, уступив место сначала осторожному любопытству, а потом и глубочайшему, безграничному доверию. Рядом с этим потерянным, но не сломленным жизнью человеком, с Борисом, Варвара чувствовала себя так, словно находилась за высокой, невидимой, но надёжной каменной стеной, которой никогда не было в её прошлом. Её просторная, светлая спальня на втором этаже теперь всё чаще и чаще оставалась на ночь открытой нараспашку, без вечной, надоевшей тяжёлой задвижки, той самой, что когда-то казалась ей последней линией обороны. Это удивительное, давно забытое, щемящее чувство настоящей, неподдельной безопасности и глубокого доверия безвозвратно и прочно укоренилось в её уставшей, измученной душе.
— Баба Шура с утра предупреждала — обещают сильную грозу к полуночи, — услышала Варя за спиной спокойный, низкий голос Бориса. — Вон тучи уже собираются на горизонте, того и гляди ливень начнётся. Я пока ужин готовил, окна на веранде прикрыл, чтобы дождь внутрь не налил.
— Спасибо тебе, Борис, что заботишься, — Варвара ласково, с искренней, открытой улыбкой погладила уснувшего у неё на коленях кота, который даже не думал просыпаться. — Я тоже, наверное, пойду отдыхать. Завтра на работу рано вставать, смена в восемь утра. Спокойной тебе ночи.
Наверху, в своей маленькой, но уютной, пахнущей сушёными травами комнате, Варя быстро приняла освежающий, прохладный душ, переоделась в лёгкую, хлопковую пижаму и с наслаждением, с чувством глубокого удовлетворения рухнула в мягкую, прохладную постель, укутавшись в тонкое одеяло. За окном первые, редкие, крупные капли дождя уже начали с щелчками и шлепками тяжело ударять по старой, оцинкованной, слегка проржавевшей металлической крыше, отбивая какой-то успокаивающий, гипнотический ритм. Она почти мгновенно, как только голова коснулась подушки, провалилась в глубокий, освежающий сон, впервые за многие недели не ощущая ни капли страха или тревоги за своё будущее, совершенно не подозревая о том, что настоящее, беспощадное, безжалостное зло в образе сумасшедшего, одержимого Петра уже во всю мчится на всех парах по ночным, пустынным дорогам, чтобы снова жестоко и бесповоротно разрушить её хрупкий, вновь обретённый мир.
Глубокая, беспросветная, почти осязаемая темнота плотно и надёжно укутала тихий, спящий посёлок в свои чёрные, бархатные объятия. Уличных фонарей на этой дальней, забытой богом окраине отродясь не было, и только редкие, далёкие, едва заметные вспышки зарниц на несколько слепящих мгновений выхватывали из непроглядного мрака мокрые, блестящие кроны старых, вековых деревьев, тяжело клонившихся к самой земле под напором усиливающегося ветра. Примерно в час ночи, когда дождь на время стих, а ветер, наоборот, усилился, на самую крайнюю, самую безлюдную улицу посёлка плавно, без единого скрипа и стука, вкатился огромный, чёрный внедорожник, не включая при этом никаких фар. Его мощные, широкие покрышки мягко, почти беззвучно шуршали по влажному, скользкому гравию, оставляя за собой глубокие, некрасивые колеи. Автомобиль неторопливо, крадучись остановился в нескольких десятках метров от заветного, нужного участка, умело и ловко скрывшись в густой, раскидистой тени плакучих ив, растущих вдоль дороги.
Тяжёлые, массивные дверцы внедорожника практически бесшумно открылись одновременно. Пётр, кряхтя и тяжело дыша, выбрался наружу навстречу холодному, предгрозовому ветру, который тут же растрепал его редкие, жидкие волосы и заставил сощурить и без того подслеповатые, бегающие глаза. Рядом с ним вырос, как из-под земли, его верный, бессменный, безмолвный спутник — всё тот же высокий, широкоплечий парень в тёмной, дышащей непромокаемой спортивной куртке. Пётр, не оборачиваясь, коротко и отрывисто кивнул в сторону аккуратного, приветливо манящего дома за добротным, крепким забором.
— Ленка, дура, не соврала, — удовлетворённо, почти довольно хмыкнул Пётр, с трудом различая в кромешной тьме тёмные, неосвещённые окна. — Все огни погашены, спит наша раскрасавица, беглянка, и не чует, что смерть под боком. Как говорится, тише воды, ниже травы. Сегодня она никуда уже не денется.
Он откровенно, самодовольно предвкушал скорую, лёгкую победу. Долгие, мучительные, изматывающие поиски наконец-то увенчались полным, блестящим успехом. Эта упрямая, непокорная, гордая женщина, посмевшая прилюдно отвергнуть его жгучее, королевское внимание, сейчас находилась там, за этими новыми, крепкими стенами, совершенно одна-одинёшенька, оторванная от цивилизации и всех близких в этом глухом, безлюдном посёлке, где никто, абсолютно никто не придёт на помощь ночью. Он быстро, в два счёта научит её покорности и послушанию, доходчиво объяснит на кулаках, что от самой судьбы и от такого человека, как он, Пётр, невозможно ни убежать, ни спрятаться.
Мужчины, не сговариваясь, вразвалочку, с ленцой, но очень осторожно и тихо подошли к добротной, недавно смазанной калитке. Спутник Петра достал из глубокого кармана куртки небольшой, мощный светодиодный фонарик и, прикрывая мутное стекло грязной, заскорузлой ладонью, чтобы луч не привлёк ничьего внимания, посветил на массивную, металлическую створку, изучая замок.
— Хозяин, — почти беззвучно, одним дыханием прошептал парень, с уважением цокая языком, — тут замок хороший стоит, врезной, импортный, серьёзный, недёшево стоит. И изнутри, судя по всему, ещё и железный засов накинут на ночь. Возиться с ним придётся долго, шумно.
— Плевать на твой замок, — раздражённо, с лёгкой примесью паники в голосе бросил ему в ответ Пётр, оглядываясь на тёмные окна соседних домов. — Через забор лезь, как вор, откроешь изнутри, и не ной. Времени у нас мало, пока вся деревня не проснулась. Живо!
Парень ловко, по-кошачьи, без лишнего шума подтянулся на руках, едва слышно перекинул своё мускулистое, упругое тело через невысокую деревянную преграду и мягко приземлился на обе ноги на мягкую, влажную траву внутреннего двора, ничем не выдав своего присутствия. Спустя каких-то десять томительных секунд изнутри тихо, но отчётливо щёлкнула тугая, железная задвижка старой калитки. Она легко, послушно, без привычного противного скрипа открылась, гостеприимно пропуская внутрь ухоженного сада грузную, увесистую фигуру самодовольного, наглого криминального дельца.
Не проронив больше ни одного лишнего, рискованного слова, мужчины крадучись, на цыпочках двинулись по вымощенной старым, битым кирпичом дорожке к просторной, застеклённой веранде. Сильный, порывистый ветер и начавшийся с новой силой, громкий, заливистый дождь полностью, надёжно скрадывали все их неосторожные, но очень уверенные шаги и приглушённое, сбивчивое дыхание. Пётр уверенно подошёл к новой, массивной входной двери и нетерпеливо, с силой дёрнул за холодную, металлическую ручку. Заперто, плотно, надёжно, ни на миллиметр не поддаётся. Он досадливо выругался себе под нос и, отступив на один осторожный шаг назад, критически, оценивающе оглядел хлипкую, увы, деревянную конструкцию старой веранды.
— Бей стекло аккуратно, прямо у самого замка, — едва слышно, почти беззвучно скомандовал он охраннику, показывая пальцем на нужное место. — И побыстрее, пока мы тут не закоченели на сквозняке.
Громкий, резкий, неестественный для ночной тишины звук бьющегося, разлетающегося на сотни острых, сверкающих осколков стекла прозвучал в ночи на всю округу отчётливо, зловеще и оглушительно, словно выстрел из ружья. Мельчайшие кусочки со звоном и хрустом веером посыпались на чисто вымытый пол веранды, разлетаясь в разные стороны. Молодой, ловкий охранник легко, бесшумно просунул свою мускулистую, жилистую руку в образовавшуюся неровную дыру, быстро, по-свойски нащупал пальцами тугую, железную защёлку, с силой, решительно повернул её и откинул в сторону. Путь в заветный, желанный дом, к спящей, беззащитной женщине был наконец-то открыт, и ничто, казалось, не могло уже помешать их грязным, мерзким планам.