Предыдущая часть:
Варвара замерла на месте, не в силах осознать услышанное и связать это с той реальностью, в которой она жила последние недели. Камень в её руке слегка опустился, пальцы больше не сжимали его с прежней судорожной силой. Несколько долгих, тяжёлых секунд она просто стояла и смотрела на незнакомца, пытаясь найти в его лице или позе хоть намёк на обман.
— Вы сумасшедший? — наконец выдохнула она, и в её голосе отчаяние мешалось с негодованием. — Я купила этот дом три с половиной недели назад. У меня есть все необходимые документы, договор купли-продажи, зарегистрированный в установленном порядке. Хозяйка, Оксана, собственноручно передала мне ключи от входной двери. Я заплатила ей все деньги до копейки.
При упоминании этого имени по лицу мужчины пробежала быстрая, едва заметная тень. Желваки на его скулах на мгновение напряглись, а в глазах мелькнуло что-то очень неприятное — смесь горечи, злости и давней, привычной боли.
— Оксана, — медленно, словно пробуя имя на вкус, повторил Борис. — Моя младшая сестра, между прочим. Она всегда была человеком неблагонадёжным, скажем так, с детства искала лёгких денег и не гнушалась никакими способами их получить. Но чтобы так подставить родного брата… этого я от неё всё-таки не ожидал.
Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по коротко стриженным волосам и направился к старому комоду, стоявшему в углу гостиной. Взял с него потрёпанную картонную папку, перетянутую резинкой, и протянул её Варваре, не делая резких движений.
— Возьмите, посмотрите сами, чтобы не было никаких сомнений в моих словах, — предложил он, делая шаг назад и оставляя ей пространство для манёвра. — Только прошу вас, положите уже этот камень на пол. Честное слово, вы уроните его себе на ногу, и тогда придётся вызывать не полицию, а скорую помощь.
Варвара нерешительно разжала онемевшие пальцы — камень с глухим, тяжёлым стуком упал на половик у порога, оставив на нём тёмное влажное пятно. Она осторожно, словно боясь подвоха, взяла протянутую папку, при этом ни на секунду не спуская настороженного взгляда с мужчины. Внутри оказались старые, пожелтевшие от времени документы на право собственности, технический паспорт на дом, какие-то квитанции и ещё несколько бумаг с яркими синими печатями. Имя владельца везде было указано одно и то же: Борис Николаевич Одинцов. Сомнений не оставалось — документы выглядели абсолютно подлинными, со всеми необходимыми подписями и регистрационными отметками.
— Я ничего не понимаю, — прошептала Варя, чувствуя, как недавняя уверенность и напор стремительно рассыпаются в прах, словно карточный домик. — Когда я смотрела дом, Оксана показывала мне нотариально заверенную доверенность от имени брата. Она сказала, что вы уже много лет живёте за границей и полностью поручили ей заниматься продажей вашей недвижимости здесь. И она так спешила, так торопилась с оформлением, говорила про билеты на самолёт…
— За границей, значит, — Борис горько усмехнулся, снова опускаясь в кресло, которое, как выяснилось, по закону принадлежало ему. Во всей его позе читалась бесконечная, глубокая усталость человека, который прошёл слишком долгий и тяжёлый путь и теперь не знает, как жить дальше. — Можно, наверное, и так сказать. Только та граница, за которой я находился последние пять лет, была немного другого рода. Я отбывал наказание в местах лишения свободы, Варвара. Вернулся домой только сегодня утром, на попутках добрался из зоны, с одним рюкзаком за плечами. Оксана прекрасно знала день моего освобождения — я писал ей письма, звонил, когда была возможность. Она специально всё провернула, пока меня не было. Скорее всего, подделала мою подпись на генеральной доверенности, нашла каких-то знакомых нотариусов, продала дом за копейки, забрала все деньги и испарилась в неизвестном направлении. А я теперь сижу и думаю, что делать дальше.
Слова незнакомца обрушились на Варвару тяжёлым, почти физически ощутимым водопадом, смывая последние остатки надежды на благополучный исход. В местах лишения свободы. Перед ней сидел бывший заключённый, человек с тёмным, неизвестным прошлым, проведший за решёткой целых пять лет. А она… она осталась теперь ни с чем в чужом, незнакомом посёлке, где у неё нет ни родных, ни близких друзей. Все деньги, вырученные от срочной продажи квартиры — те самые, которые должны были обеспечить ей безопасное убежище, — она до последней копейки отдала той суетливой, нервной женщине, постоянно оглядывавшейся на часы. У неё больше не было никаких накоплений, никакого жилья в городе, куда можно вернуться. Только этот дом, который, как выяснялось по закону, вообще ей не принадлежал и никогда не принадлежал. Опасная ситуация, от которой она так отчаянно и далеко бежала, настигла её с самой неожиданной, самой болезненной стороны.
— Боже мой, что же мне теперь делать? — в отчаянии, почти в голос воскликнула женщина, чувствуя, как к горлу подкатывает комок истерики. — Я осталась совершенно без ничего, без денег, без крыши над головой, без единого родного человека рядом. Вы хотите сказать, что выгоните меня на улицу прямо сейчас, ночью? Но я ведь совершенно не виновата в том, что ваша родная сестра оказалась обычной мошенницей! Мне просто некуда идти, поймите вы это наконец!
Варя закрыла лицо ладонями и разрыдалась от нахлынувшей безысходности, от чувства полного, абсолютного бессилия перед обстоятельствами. Она отдала всё, что у неё было, — отдала ради хрупкой, эфемерной иллюзии безопасности, которая просуществовала меньше месяца и рассыпалась в одночасье из-за жадности какой-то аферистки.
Борис смотрел на её дрожащие плечи, на побледневшее, осунувшееся лицо, на изящную фигуру, замершую в дверном проёме в полной растерянности и отчаянии. В его серых, усталых глазах что-то неуловимо дрогнуло и смягчилось.
— На улицу я вас не выгоню, успокойтесь, — твёрдо, без тени сомнения произнёс он, покачав головой. — Я не зверь и не варвар, чтобы вышвыривать человека в ночь, тем более женщину, которая оказалась в такой же скверной ситуации, как и я. Вы стали такой же жертвой этой аферы, как и я сам. Даже хуже — вы потеряли реальные деньги, а я потерял только то, чего у меня уже пять лет как не было. Полиция здесь, к сожалению, вряд ли чем-то поможет. Сделка оформлена так грамотно, что любые судебные тяжбы растянутся на годы и сожрут кучу денег. А Оксану мы сейчас вряд ли найдём — она всегда была хитрой и ушлой. Скорее всего, она уже давно уехала куда-нибудь за рубеж, как и мечтала. Вот таким варварским способом и осуществила свою давнюю мечту о красивой жизни.
— И что же нам теперь делать? — Варя обхватила себя за плечи руками, словно пытаясь хоть как-то согреться от ледяного холода, разлившегося внутри. По спине мелкой, противной дрожью пробегал озноб, и она никак не могла с ним справиться. Возвращаться в большой город было нельзя и некуда — там её поджидал сумасшедший Пётр со своими бандитами, оставивший след ножа на её входной двери.
— Пока что, Варвара, выхода нет ни у вас, ни у меня, — рассудительно, спокойно произнёс Борис, глядя прямо ей в заплаканные глаза. — Мне после тюрьмы, честно говоря, тоже идти особенно некуда. Все родственники отвернулись, друзья разбежались, работы нет, денег нет. Этот дом — всё, что у меня реально осталось в этой жизни, последняя надежда. Вам же, судя по вашей реакции, возвращаться в город тоже явно не с руки, иначе вы не сидели бы сейчас здесь, в глухом посёлке, и не плакали навзрыд. Значит, нам придётся делить эту территорию на двоих. Поживём вместе, а потом будем думать, что делать дальше. Я по своим старым каналам, через знакомых, постараюсь разыскать Оксану и решить вопрос с документами.
Его тон оставался деловым, спокойным, лишённым излишних эмоций или заискивания. Он не предлагал ей дружбу, не пытался казаться милым или обходительным, не давал ложных обещаний. Борис просто констатировал факты, предлагая единственный жизнеспособный вариант в сложившихся обстоятельствах.
— На втором этаже есть большая, просторная комната, которая закрывается изнутри на задвижку, — продолжил он, заметив её колебания и нерешительность, мелькнувшие в глазах. — Вы можете временно занять её, пока мы не решим все вопросы. Я расположусь внизу, в маленькой спальне, где раньше спала Оксана. Кухня и санузел у нас будут общие, других вариантов нет. Обещаю вам, что никто не нарушит ваши личные границы, и вы, в свою очередь, будете уважать мои. Я не подонок и не насильник, чтобы набрасываться на женщин посреди ночи. Клянусь вам, Варвара, здесь вас никто не тронет.
Варя смотрела на этого крупного, сурового мужчину, чьё недавнее прошлое было надёжно скрыто за высокими тюремными стенами, и не знала, что думать. Её разум и внутренний голос отчаянно кричали об опасности, требовали немедленно бежать, хватать кота и сумку и исчезать, куда глаза глядят. Но интуиция, обострённая до предела за последние несколько месяцев непрерывного страха, подсказывала ей нечто совершенно иное, более тонкое. Рядом с этим Борисом не было того парализующего, леденящего кровь чувства угрозы, которое исходило от безумного Петра, от его маслянистого, пожирающего взгляда. Этот мужчина не пытался давить на неё авторитетом, не бросал оценивающих, похотливых взглядов, не угрожал расправой. Он просто хотел вернуть себе законное право на спокойную, человеческую жизнь, которая у него была отнята на долгие годы.
— Хорошо, — тихо, но твёрдо и решительно ответила Варя, вытирая рукавом кофты мокрые щёки. — Я согласна. Второй этаж — мой, вы не поднимаетесь туда без моего приглашения. И никаких гостей и посторонних людей в доме. Это мои условия.
Она схватила свою сумочку, брошенную на пол в прихожей, и быстро прошла мимо кресла, в котором сидел Борис, стараясь не задеть его даже случайно, не коснуться краем одежды. Взбежав по старой, слегка скрипнувшей деревянной лестнице наверх, женщина оказалась в просторной, залитой лунным светом спальне. Её руки дрожали, когда она закрывала за собой дверь — щёлкнул металлический замок, отсекая её от остального дома и от незнакомца, оставшегося внизу. Для надёжности Варя пододвинула к двери тяжёлый, массивный дубовый стул, стоявший у окна, и упёрла его спинкой в дверную ручку. Только оказавшись, наконец, в относительной, пусть и шаткой безопасности, она позволила себе выдохнуть. Внезапно в приоткрытое окно, под которым росла старая черёмуха, с тихим, жалобным мяуканьем скользнула пушистая серая тень. Маркиз, который всё это время, почуяв чужого, прятался на крыше веранды и боялся спуститься, спрыгнул на подоконник и осторожно, с опаской подошёл к хозяйке, начав тереться мордочкой о её тёплые руки и громко мурлыкать. Варя опустилась на пол прямо рядом с кроватью, прижалась спиной к холодной деревянной стенке и зарылась лицом в мягкую, успокаивающую кошачью шерсть. Её идеальный, выстраданный план спасения рухнул в одночасье. Её уютное, одинокое убежище на краю земли превратилось в коммунальную квартиру с малознакомым человеком, чьё прошлое было покрыто мраком неизвестности. Всего в нескольких метрах от неё, внизу, прямо под ногами, находился уголовник, отбывший пять лет в колонии. Варя прислушалась к тишине, нависшей над домом. Борис, как и обещал, не пытался подняться наверх, не стучал в дверь, не выяснял отношений. Он просто остался внизу, в своей выделенной части дома, и, судя по приглушённым звукам, спокойно укладывался спать на старом, продавленном диване.
Ночь опустилась на спящий посёлок, принося с собой долгожданную прохладу и мерное, убаюкивающее стрекотание сверчков за окном. Варвара лежала поверх покрывала, даже не раздеваясь, в той же одежде, в которой вернулась с работы, и бессмысленно смотрела в тёмный, затянутый паутиной потолок. Страх, ледяной и липкий, постепенно начал отступать, оставляя после себя место для холодного, трезвого анализа ситуации. Она оказалась заперта в одной клетке с абсолютно незнакомым мужчиной-уголовником, но, как ни странно и ни парадоксально, впервые за долгое время она не боялась засыпать в этом доме. Что-то было в его спокойных, усталых глазах, в его ровном, не терпящем суеты голосе, что внушало странное, почти иррациональное доверие. Впереди их двоих, новых невольных соседей, ждала долгая, холодная борьба за территорию, за уважение личных границ, за доверие и, в конце концов, за право называть этот дом своим собственным. И ни один из них ещё даже не догадывался, насколько тесно, неразрывно переплетутся их одинокие, разбитые судьбы перед лицом настоящей, большой угрозы, которая уже тихо подкрадывалась к их маленькому убежищу из темноты.
Утро началось с того, что солнечный луч, хитро пробравшись сквозь тонкий тюль на окне спальни, ласково коснулся лица Варвары, разбудив её своим тёплым, золотистым светом. Молодая женщина открыла глаза и несколько долгих секунд просто смотрела в светлый, побеленный потолок, не в силах сразу сообразить, почему она спит поверх покрывала в своей вчерашней, помятой одежде, а не в пижаме, под мягким пушистым одеялом. А затем события минувшего вечера — такие яркие, пугающие, почти нереальные — с неумолимой силой обрушились на неё, словно снежная лавина в горах. Она резко, испуганно села на кровати, ёжась от утренней прохлады. Взгляд встревоженно метнулся к двери: тяжёлый дубовый стул всё так же надёжно, несокрушимо подпирал дверную ручку изнутри, отгораживая её от остального, незнакомого и опасного мира. В доме царил безмятежный, почти гробовой покой — ни подозрительных шагов, ни приглушённых голосов, ни лязганья металла. Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном стайка воробьёв ссорится из-за найденной хлебной корки. Варя осторожно, стараясь не производить лишнего шума, отодвинула тяжёлый стул в сторону и бесшумно повернула ключ в замке.
Спускаясь по старым, слегка скрипучим деревянным ступеням вниз, в большую комнату, женщина внутренне готовилась увидеть что угодно — разбросанные по полу чужие вещи, окурки в блюдцах, остатки вчерашней трапезы на столе, немытую посуду в раковине, словом, всё то, что рисовало её взволнованное воображение при мысли о человеке, только что вернувшемся после долгого и сурового заключения. Однако реальность, к её искреннему удивлению и даже некоторой растерянности, оказалась совершенно иной. В крошечной, тесной прихожей обувь Бориса — видавшие виды, но чисто начищенные ботинки — стояла идеально ровной парой у самой стены, словно на плацу. На старой, видавшей виды деревянной вешалке аккуратно, не помявшись, висела его неброская, но добротная армейская ветровка. Из глубины дома, с кухни, доносился тонкий, бодрящий, удивительно уютный аромат свежесваренного кофе — того самого, настоящего, молотого, а не растворимой бурды из пакетика. Варя сделала глубокий вдох и несмело, осторожно заглянула в дверной проём. Маленькая, но уютная кухонька сияла идеальной чистотой и порядком, какого она и сама не всегда могла добиться: раковина была пуста и вытерта насухо, деревянная столешница старательно протёрта влажной тряпкой, а на металлической сушилке для посуды аккуратно, рядком, блестела свежевымытая фаянсовая чашка и чистое блюдце. Самого хозяина дома в помещении не оказалось.
Продолжение: