Продолжение записок Якова Ивановича де Санглена
На другой день, заехавший ко мне Армфельт (Густав Мориц) рассказал мне, что "Сперанский, виновен он или нет, назначен неминуемо быть жертвой, которая, под предлогом измены, и по питаемой к нему ненависти, должна соединить все сословия и обратить, в предстоящей войне, всех к патриотизму. Это необходимо для войны, которая должна быть национальной и чтобы привязать народ к главе государства".
- И какие же иные средства могут быть у монархов, как не донос, клевета и т. д., - говорил мне Армфельт, - сделайте милость, бросьте вашу философию к чёрту и живите так, как мы живем.
- С удовольствием, так как я решил выйти в отставку, - отвечал я.
- Новая глупость. Прощайте, - завершил Армфельт.
Балашов уже не "требовал" меня к себе и распространял, не знаю, по повелению или от себя, через своих агентов, самые нелепые слухи "о моих связях с Коленкуром, с сосланным Хитрово (Николай Захарович) и проч.", а между тем выказывал себя "другом Магницкого (Михаил Леонтьевич) и Сперанского (Михаил Михайлович)". Я, зная это, сдал Фоку (Максим Максимович фон), как товарищу, все текущие дела, а себе оставил "доклады государю".
11 марта 1812 года, неожиданно утром я был призван к государю (Александр I).
- Кончено! - сказал государь, - и как мне это ни больно, но со Сперанским я должен расстаться. Я уже поручил это Балашову, хоть я ему не верю, и потому велел ему взять вас с собою. Потом вы расскажете мне все подробности "отправления".
- Я в подобных отправлениях никогда не учувствовал, - предупредил я.
- В нынешнем случае это так и должно быть.
- Позвольте, государь, просить у вас милости.
- Что такое?
- Балашов, так связан со Сперанским и Магницким, что вынужден будет им делать снисхождения, которые, по моим правилам, им оказывать не следует. Это обстоятельство навсегда поссорит меня с Балашовым, и в нем я найду себе сильного врага.
- Вам, до этого, дела нет. Я вам приказываю: это нужно для меня, ибо я уверен, что вы от меня ничего не скроете. Впрочем, предоставьте Балашову делать, что он хочет; а мне скажете, что именно будет сделано.
- Повинуюсь воле вашего величества.
- Так и должно! Я вами доволен и в доказательство моего доверия к вам, скажу, что я спрашивал Сперанского участвовать ли мне лично в предстоящей войне? Он имел дерзость, описав все воинственные таланты Наполеона, советовать мне "собрать боярскую думу, предоставить ей вести войну, а себя отстранить". Что же я такое? Нуль! Из этого я вижу, что он "подкапывался под самодержавие", которое я обязан вполне передать наследникам моим.
Балашов вас известит, когда ехать. Смотрите, чтоб я всё знал. Прощайте.
Едва успел я дойти до двери, как государь меня воротил: "И чтобы никто этого не знал! Ибо ни Сперанский, ни Магницкий ничего не знают".
Через несколько дней дней, а именно 17 марта 1812 года, в 5 часов вечера, потребовав меня к себе, Балашов (Александр Дмитриевич), с улыбкой, выказывающей неудовольствие, сказал мне: "Мы нынче вечером идем с вами путешествовать".
- Куда, ваше превосходительство?
- "Отправлять" кое-каких приятелей.
- Моих?
- Ну, нет!
- Кого же?
- Сперанского, Магницкого и Бологовского (Дмитрий Николаевич)!
- Ваше превосходительство, меня никогда в подобных случаях не "употребляли".
- Государю так угодно, - ответил с горькой улыбкой Балашов, - я докладывал, что вы на это не способны; предлагал Лаврова, графа Васильева и даже П. В. Кутузова, но государю, кроме вас, никого не угодно.
- Позвольте рапортоваться больным.
- Нельзя!
Вдруг, при слове "нельзя" вбежал к нам без доклада Магницкий, весь "не свой". Увидев меня, он как будто испугался и кивнул на меня Балашову головой; но Балашов сказал: - Ничего. Что вам угодно?
- Вы обещали мне маршрут, - быстро проговорил Магницкий.
- Да; вот он! Магницкий, поблагодарив его поклоном, хотел продолжить, - сделайте одолжение, но Балашов, не дав ему договорить, предупредил его вопрос: "Все будет сделано, не беспокойтесь, с вами едет избранный мною отличный офицер".
- А маршрут моей жены? - спросил Магницкий:
- Ей будет дан другой маршрут. Вместе ехать вы не должны.
- Покорно вас благодарю.
И Магницкий ушел, поклонясь только Балашову, который на прощание сказал мне: "В 7 часов будьте здесь. Мы едем вместе".
"Так вот как исполняются приказания государя, подумал я про себя. Они ничего не должны знать, а уже предупреждены. Балашов, представляя себя их другом, умножает преступления свои против государя. Что же будет со мной, которому объявлено, что "интриган нужнее честного человека"?! Что бы то ни было, у меня с Балашовым покончено!
Аккуратно в 7 часов вступил я в кабинет министра. "Пора! - сказал он, я думаю, нас давно ожидают", и мы, сев в запряженные тройкой сани, со скакавшими рядом полицейской команды унтер-офицером и двумя драгунами, поскакали во весь опор сперва к Магницкому.
Он встретил нас в передней, ввел нас во вторую комнату, и, указывая на дверь, спросил: - Не угодно ли в кабинет? Мы вошли. Здесь все было прибрано как для торжества. - Не нужно ли вам чего-нибудь взять с собою? - спросил министр. - Право, не знаю, - отвечал Магницкий, - разве этот пакет с письмами.
- Возьмите, - сказал министр.
Магницкий посмотрел на меня; я молчал. Он взял порядочную связку и уложил в дорожный портфель, а Балашов прибавил: - Посмотрите, не нужно ли что еще? - Нет! И мы вышли.
Балашов, обратясь ко мне, сказал: "Сделайте одолжение, запечатайте эту дверь", и подал мне сургуч и печать. Принесли свечку, и я исполнил приказание министра. У меня тряслись руки, вся кровь кипела во мне; Магницкий и Балашов это заметили, посмотрели друг на друга, и потом с негодованием на меня.
Магницкий попросил нас войти в гостиную, где находилась жена и дети. Все уселись. Я стал к печке. Балашов что то рассказывал, но так тихо, что я ничего не мог расслышать. Магницкий горячился; движениями, жестами он выказывал негодование и посматривал на меня, но ни единого слова до меня не доходило. Наконец, встали.
Магницкий просил Балашова доложить государю, что "ему нечего есть, с горячностью прибавляя: ему будет стыдно, когда человек со звездой станет, рубить дрова для прокормления своего семейства". У меня нет ни денег, ни шапки, ни теплых сапог.
- Я вам привезу шапку, сапоги. Сколько вам нужно денег? - успокаивал, как мог, Балашов.
- Сделайте милость, привезите хоть тысячи три.
- Все будет, - отвечал Балашов.
Вернувшись, он привез с собой все обещанное. Магницкий вырвал у него из рук шапку, надел ее на голову, стал перед зеркалом и сказал жене: - Взгляните, мой друг, хорошо ли принарядила меня полиция?
- О, как нельзя лучше, - отвечала его жена, улыбаясь сквозь слезы.
Балашов, вручая Магницкому деньги, сказал: "Отдадите, когда будет можно". Магницкий отвечал: "Жена прикажет продать наши вещи; что выручится, то и будет вам доставлено; коли не вся сумма выйдет, отвечаю я". Балашов, кажется, удивился сухости ответов. Затем он начал прощаться; и обратясь ко мне, сказал: "Отправьте вы Михаила Леонтьевича, я вам оставлю сани; я же должен ехать к Сперанскому; по отправке Магницкого, тотчас приезжайте туда".
Я поклонился. Было очевидно, что он спешил для того, чтобы отправить Сперанского без меня.
Кибитка и квартальный были готовы, начали укладывать; все это было медленно и немудрено: жена старалась удержать мужа, хотя несколько минут долее; я не торопил. "Вы увидите, что негодяй Балашов, - сказал мне Магницкий, также пошел обманывать Сперанского". Наконец, настала для них, горькая минута прощания. Я вышел в другую комнату.
Скоро Магницкий выбежал вслед за мной, бросился мне на шею, прижал меня к груди и поспешно сбежал с лестницы. Ни жена, ни сын, его не провожали; я один шел за ним. Мы еще раз обнялись. - В несчастье, вы усладили последние мои минуты, - сказал он мне; прощайте, да вознаградит вас Бог!
Я сел в сани и в 11 часов ночи подъехал к дому Сперанского. В передней увидел двух лакеев, одетых по-дорожному, в шубах, теплых сапогах и проч. На вопрос мой: Что вы за люди? они отвечали: Мы едем с барином в Нижний Новгород.
Я вошел в комнату, где на диване сидел Балашов. Я отрапортовал ему "об отправлении Магницкого". Балашов встал, начал ходить, вдруг остановился, и тревожно сказал: "Странно, что Сперанский все еще не возвращается от государя".
Я ответил, что "мне приходит на ум смешная и не очень утешительная мысль, что, если он оправдается, то, вместо Сперанского, будут "отправлены" ваше превосходительство и я, ваш усердный слуга".
- Признаюсь, эта мысль, тревожила и меня. Здесь полагаться ни на что нельзя, - проговорил Балашов. - И если это случится, ваше превосходительство, то вы будете во мне иметь верного и весёлого спутника, - продолжал я.
- Что так?
- Нам велено "отправлять", а вдруг "отправляют" нас! Нет ничего забавнее, подобной трагикомической развязки в сей продолжительной драме. Балашов постарался прикрыть смехом свое смущение, но было заметно, что ему не до смеха. Этот разговор продолжался в такой же манере, как въехала на двор карета. - Это он! - сказал Балашов; взял шляпу в руки и встал подле меня.
Сперанский вошел; на лице его ничего не было приметно; он держал в руках портфель и со спокойным духом сказал: "Извините, господа! Меня задержал государь". Потом, обратясь к Балашову, спросил: "По всей вероятности это г-н де Санлен?".
На ответ Балашова, что "это так", Сперанский подошел ко мне, взял меня за руку, и сказал: "Я навсегда сохраню о вас приятное воспоминание". Я отвесил Сперанскому поклон, Балашов на меня покосился. Сперанский, обратившись к нему сказал: "Не угодно в мой кабинет?", и пошел вперед.
Балашов, крайне смущенный, сказал мне тихо: "Дайте мне с ним переговорить наедине, только на полчаса, потом вас призову". Тем он мне стал жалок и презрителен. "Как вам угодно", - отвечал я.
Балашов пошёл за Сперанским, а я сел на канапе против дверей кабинета. Натурально, Балашов меня не призывал; двери кабинета часто растворялись людьми, которые выносили чемоданы и проч., а потом стало ясно, что в камине жгут бумаги. Один раз, лакеи слишком растворили дверь; я не удержался и сказал: "Попросите Михаила Михайловича, чтобы поменее бумаг жгли. Здесь становится невыносимо жарко".
Наконец, после продолжительного времени, Сперанский и Балашов вышли из кабинета. Первый взял свечку, и пригласил Балашова и меня в домовую контору. Я поклонялся и не трогался с места.
- Пойдемте, - сказал мне Сперанский ласково.
- Я, ваше превосходительство, от нечего делать обошел все комнаты, и, кроме столов и запертых шкафов, ничего не видал, - отвечал ему я.
- Нет, ничего, - сказал Сперанский, пойдемте вместе. Разговор как-то не клеился. Балашову хотелось, кажется, что-то выведать; Сперанский же был настороже.
- Не угодно ли вам проститься с дочерью? - спросил Балашов.
- Нет! это слишком меня растрогало бы. Я просил государя, завтра их отправить ко мне.
- Не нужно ли вам еще чего либо?
- Благодарю вас, - ответил на это Сперанский, - я все поручил Цеймерну, он управляет всеми моими делами. Однако, не пора ли мне ехать и дать вам, господа, покой?
- Яков Иванович! - сказал мне Балашов, - запечатайте кабинет; вот вам и печать. Я подозвал частного пристава Шипулинского; он принес свечку и веревочку завязать замок, а я приложил печать. Сперанский и Балашов молча ходили по комнате. Вдруг, Сперанский, остановившись, сказал: "Александр Дмитриевич! Мы забыли взять из кабинета другой портфель!?".
- Распечатайте, Яков Иванович! - обратился ко мне Балашов. Я стоял неподвижно. - Что же вы? Я вас просил распечатать.
- Два раза запечатывать и распечатывать я права не имею.
Тогда Балашов жестом указал Шипулинскому и тот, посмотрев на меня, распечатал. Балашов и Сперанский вошли в кабинет и притворили дверь. Через какое-то время они воротились оба, а Сперанский, с еще больше и туже первого, набитым портфелем. Балашов, обратясь ко мне, с насмешливой улыбкой, сказал: "Извольте запечатать".
- Во второй раз, - отвечал я, - не смею. Балашов опять приказал Шипулинскому, сам держал свечку, и кабинет был вторично запечатан. Сперанский, вероятно, не желая быть свидетелем нашей распри, обратился к Балашову: "Прощайте, Александр Дмитриевич, благодарю вас"; и они обнялись. "Прощайте, Яков Иванович", - сказал мне Сперанский. Я поклонился. Балашов пошел провожать Сперанского, а я остался в зале.
Вернувшийся Балашов был в большом гневе: - На что это похоже? Я попрошу вас не забываться, - кинул он мне.
- Между нами все кончено, - отвечал ему я на это. С вами я не служу; следовательно, вы мне более не начальник, а я не подчиненный.
- Хорошо! Но сперва едемте в Бологовскому.
- У Бологовского печатать нечего; его просто, велено, так отправить. Позвольте предоставить вам одному "удовольствие отправить сына благодетельницы вашей, Миронии Петровны Бологовской". Весь этот разговор происходил по выходу из дома Сперанского.
- А теперь знайте, что вы имеете во мне навсегда непримиримого врага!
- Очень знаю, и очень благодарен.
- Увидим, когда ни один из моих товарищей не захочет иметь вас при себе, и, кроме гонения, вы ничего не увидите!
- Это-то мне и нужно; вы выкажете себя в настоящем виде; рано или поздно, - правда восторжествует.
Балашов сел в карету, а я в сани. Приехав домой, я тотчас послал за Фоком, чтобы он немедленно "принял все дела, согласно рапорту", заготовленному министру и им подписанному. На другой день, в 12 часов утра, я был потребован к государю, и был принят в большом кабинете.
