Продолжение записок Якова Ивановича де Санглена
На другой день после отправки Магницкого (Михаил Леонтьевич) и Сперанского (Михаил Михайлович), в 12 часов утра я был потребован к государю (Александр I) и был принят в большом кабинете.
- Балашов (Александр Дмитриевич, здесь министр полиции) сказал мне, - начал Александр, - что он крайне вами не доволен, и что, даже, ни он с вами, ни вы с ним служить не хотите. Мне остается только догадываться, - государь засмеялся. Донесение его как-то неясно, сбивчиво и сваливает вину на вас, что вы не умели быть ему помощником.
- Я первый отказался с ним служить, ваше величество! – отвечал я, - и я горжусь тем, что не сумел быть помощником ему. Он действовал один; я был только "зрителем".
- Вы не можете себе представить, - продолжал Александр, - какой был вчера тяжкий день для меня! Я Сперанского приблизил к себе, возвысил, имел к нему полную доверенность, и вынужден был его сослать. Я плакал.
И в сию минуту, действительно, слеза навернулась на глаза его величества. Я молчал. После нескольких минут государь сказал: - Расскажите мне подробно, что и как всё было.
Я начал свое повествование. Когда я дошел до того, что "Балашов поехал за шапкой, теплыми сапогами и деньгами для Магницкого", государь подхватил: - мне этого Балашов не рассказывал, верно, хочет с меня эти деньги воротить, уж очень трогательно он мне рассказывал положение Магницкого; но я держусь того, будто ничего не понимаю.
Когда я дошел до того, как "Магницкий, перед зеркалом, надев на голову шапку, спросил жену: Хорошо ли принарядила меня полиция?", - государь громко засмеялся, прибавив: "Он остер, умен, но ужасно ветрен".
Далее государь как будто удивился, что "Балашов, оставив меня одного у Магницкого, сам поехал к Сперанскому", сказав: "И этого мне Балашов не говорил". Затем, прервав мой рассказ "о разговоре с Магницким и о просьбе Магницкого написать Сперанскому несколько слов", государь с гневом сказал:
- Если это было сделано Балашовым из сострадания, то оно в нынешнем случае неуместно и даже преступно! Это привело меня в величайшее затруднение, ибо, когда Сперанский вошел ко мне и начал раскрывать портфель, а я сказал ему: Не нужно, Михаил Михайлович, у меня есть другое дело, о котором я с вами переговорить хочу, и каково же было мое удивление, когда он мне хладнокровно отвечал:
Государь! Я всё знаю. По выходе моем от вас, я буду отправлен в Нижний Новгород. Но позвольте воспользоваться последнею минутой, в которую, имею счастье быть перед вами, и тем изъявить верноподданническую мою преданность. Тут начал он мне описывать Балашова такими красками, которые меня ужаснули. Это вы заранее открыли ему глаза?
- Я не мог, государь, - поспешил отвечать я, - объявить Магницкому, чтобы "он поехал к Балашову просить маршрут", не мог объявить и Сперанскому, что "он поедет в Нижний Новгород", не мог, - ибо я этого не знал и знать не мог; я даже и тогда не знал, когда Балашов вечером приказал с ним вместе ехать "отправлять приятелей".
Я, видя отчаяние Магницкого и его семейства, и что он окружен клеветою, и растроганный слезами его семейства, высказал правду, чтобы стряхнуть с себя клевету Балашова.
- Как бы то ни было, я вам этого простить не могу. Что же было далее?
Далее я рассказал мой разговор с Балашовым "до приезда Сперанского". Это крайне развеселило императора:
- Это едва ли не было бы лучше, - похвалил он.
- Но не для меня, государь! – с горечью ответил я.
Император улыбнулся.
- А все-таки нужно было Сперанского выслать. Доказательством здесь то, - что весь Петербург обрадовался ссылке его. Меня уже поздравляли; люди – мерзавцы. Те, что вчера утром ловили улыбку Сперанского, ныне поздравляют меня с отправлением его. Скажите мне, в каком расположении духа он поехал?
- В чрезвычайно спокойном, государь! Я удивился его хладнокровию, и даже полагал: не прощен ли он, получив в том уверение от вашего императорского величества.
Потом рассказал все до приглашения Сперанским в кабинет и до просьбы Балашова дать ему полчаса переговорить наедине со Сперанским.
- Вам не должно было на это соглашаться, - возразил Александр.
- Государь! - и здесь я спешил с ответом, - он мой начальник, а ваше величество запретили мне вмешиваться в его дела; вы приказали только довести до вашего сведения, что увижу и услышу.
- Это так! – воскликнул Александр Павлович, - но мог ли я предположить, чтобы Балашов решился на подобный поступок.
Было видно, по суровому выражению лица государя, что он крайне недоволен, - мною, Балашовым, или обоими? Бог весть! Меня крайне удивило, что во время моего донесения, государь прерывал меня и расспрашивал о деталях, стремясь, кажется, узнать что-то мне неизвестное. Что это было? Обыкновенная мнительность государя, или ложь Балашова, по злобе на меня, поколебавшая ко мне доверие государя?
Но когда я рассказал, что после запечатывания дверей, они были вновь распечатаны, чтобы вынести оттуда толсто набитый портфель, государь, как будто, вышел из себя: - Каков бездельник! Пётр I отрубил бы ему голову своеручно; а я попозже произведу его из "попов" в "дьяконы"! Мне "Пален" не нужен!
Здесь я объявил его величеству последние слова Сперанского, т. е. желание его императору и отечеству благополучия и успехов, прибавив, что, судя по тону, слова эти проистекали от сердца, ибо сказаны были с чувством.
- Верю, - сказал государь, - что в нем нет злобы, что он способен к добру, религиозен; и я никогда не замечал в нем пристрастия, а еще менее вражды к кому-либо.
Затем государь полюбопытствовал, какова была минута прощания Сперанского с Балашовым. Я рассказал подробно. Наконец, рассказал и мое прощание с последним.
- Эта вспышка - благородная, - заметил Александр, - но неумна и неосторожна; а что вы самовольно сдали дела Фоку (Максим Максимович фон), вы только себе причинили вред, и этим возбудили непримиримого врага.
После нескольких минут молчания, государь милостиво сказал мне: - Завтра вечером в 7 часов придите в секретарскую и ожидайте моего призыва.
Рассказав все это подробно, по долгу совести и чести, обязан я, сверх "сценического" моего рассказа заметить, что "Балашов никак не решился бы, не имея от государя приказания, истребить собственноручные записки его величества к Сперанскому".
Сим, вероятно, и воспользовался Балашов, чтобы выручить заодно и свои записочки к Сперанскому, а чтобы это скрыть, меня нужно было держать подальше от кабинета.
Сейчас я не могу не упомянуть, для исторической верности, об одном слухе, за достоверность которого я не отвечаю, но упомянуть должен потому, что "это пересказывалось на ухо в больших кругах".
"Будто бы, Барклай де Толли (Михаил Богданович; здесь военный министр перед войной с Наполеоном) отправил своего правителя канцелярии Воейкова (Алексей Васильевич) к государю "с маршрутом всей армии в Вильну и с означением порядка марша каждого корпуса".
Сперанский знал, что император этого ожидал, и был с докладом у государя, когда объявили о Воейкове. Сперанский выйдя из кабинета, и, увидев прибывшего Воейкова, отвечал: "Вот он! Пожалуйте!", - и забрав карту, с этой бумагой, вошел обратно в кабинет.
Воейков же, возвратясь домой, нашел у себя замшевую вису, наполненную червонцами. Он представил оную вису Барклаю, который и довел всё случившееся до сведения императора".
Если что-нибудь из этой истории справедливо, за исключением червонцев, то этим может изъясниться причина, за которую Воейков лишился места. Теперь, когда эта драма разыграна до конца, мне прояснилось следующее.
Государь, вынужденный натиском политических обстоятельств вести войну с Наполеоном на отечественной земле, желал найти точку, которая, возбудив патриотизм, соединила бы все сословия вокруг его. Для достижения сего, нельзя было ничего лучше придумать измены против государя и отечества.
Публика, правильно или неправильно, все равно, давно провозгласила по всей России изменником Сперанского. На кого мог выбор лучше пасть, как не на него? Нужно только было раздуть эту искру, чтобы произвести пожар. Государь доверил эту тайну графу Армфельту (Густав Мориц), величайшему интригану, который в разных дворах никогда сам лично себя не выставлял, а всегда действовал косвенно через других.
Граф Армфельт действовал через Вернега (здесь шевалье де Вернег (de Vernègues); оба имели в виду действовать "за Бурбонов". Армфельт сперва отрекомендовал государю Балашова, как министра полиции и честолюбивого хитреца, которому польстит эта доверенность, и которому, настоящей цели, высказывать было не должно.
Балашов начал с ошибки, получив от государя повеление "иметь за Сперанским строгий надзор".
А. Д. Балашов - С.-Петербургскому почт-директору Николаю Игнатьевичу Калинину.
31-го марта 1812 г. Получил я Высочайшее повеление уведомить ваше превосходительство, что Г. И. угодно, чтобы вы, милостивый государь мой, доставляли ко мне, для доклада Его Величеству, все пакеты, которые будут в получении на имя г. тайного советника Сперанского и действительного статского советника Магницкого, хотя б Его Величество и в отлучке из С.-Петербурга изволил находиться.
Приняв за истину мнимую измену Сперанского и, оберегая себя, Балашов "почел нужным скрыть свою связь со Сперанским".
Армфельт, ненавидевший Балашова, хотел, при сей "верной оказии", свергнуть и его (здесь после Сперанского?), но ошибся в свою очередь отрекомендовав государю меня, полагая, что "я, из желания продвинуться, готов буду обнаруживать все шашни Балашова и из личных выгод нападать на Сперанского".
Балашов ошибся вторично, выбрав, для "мнимого знакомства" (здесь соглядатай?) со Сперанским и Магницким, Бологовского (Дмитрий Николаевич). Бологовский, разъезжая по Петербургу от одного к другому, возбудил в государе недоверчивость, который натурально всё знал через своих шпионов, в которых, увы, недостатка у него не было.
Когда я "выступил на сцену", Балашов уже так запутался, что государь ему более не доверял. Армфельт заготовил для него "un exil temporaire" (временное изгнание). Государь, найдя во мне откровенность, которую я почитал необходимой перед императором, кажется, обрадовался.
Государь получил письма от графов Моркова (Аркадий Иванович) и Ростопчина (Федор Васильевич), в которых к этому делу (здесь дело об измене Сперанского?) припутали Вейсгаупта (здесь республиканец), Розенкампфа (здесь соратник Сперанского) и других.
Все это поколебало сильнее государя "против Сперанского". Это путало и запутало всё, и чем более "всё было в движении", тем более в публике было толков, догадок и сказок на счет Сперанского, которому уже другого имени не было, как изменник! Следовательно, цель была достигнута.
Моя же ошибка была в том, что, не вникая в характер государя, я не видел в нем человека, а одного только императора, перед которым, как пред Богом, ничего скрывать не должно и которому нет никаких выгод обманывать своих подданных.
Таким образом, все "актеры", кроме императора, который "один был деятелен", и который один с Армфельтом направлял таинственно весь ход драмы, остались "в дураках". Мы действовали, как телеграфы, нити которых были в руках императора; и хлопотали о том, что уже давно было решено в уме государя и о чем никто не знал и не догадался.
Все наши ссоры и разъезды только помогли раздуть ненависть публики к Сперанскому!
Сперанского, Магницкого и Бологовского сослали. Балашов лишился министерства, но остался генерал-адъютантом. Армфельт остался при Финляндии. Морально пострадали я и Воейков; ибо Армфельт и Балашов и наконец, сам государь назвали меня будто "изобличавшим Сперанского в измене", которой поистине не было. Нас не сослали, не отставили, а, лишив мест, отправили в армию, набросив "пасмурную тень".
Государь приказал мне, 26 марта 1812 г., ехать в Вильну, - к военному министру Барклаю де Толли. Все шло так поспешно, что уже 27 марта я выехал из С.-Петербурга и приехал в Вильну 14 апреля 1812 года.
Продолжение следует