– Ну, спокойно, спокойно... Я только рукой вот так, слегка. Не бойся, никто не увидит. – Нина резко развернулась и вонзила каблук сапога ему в голень.
Она умела за себя постоять. Научилась.
Нина выскочила со двора и побежала на пустырь за элеватором – туда, где стояла старая водонапорная башня. Её место. Только Санька, младший брат, знал про него. Больше никто.
Она остановилась у башни, прижалась спиной к тёплому кирпичу и перевела дыхание. В голове крутилось такое, что хотелось закричать во весь голос.
Нина подтащила к стене старый деревянный ящик из-под стекловаты, смахнула с него семена полыни и уселась. Сидеть тут придётся до темноты. Разве что Санька прибежит, расскажет, как там.
– Гляди-ка на неё... Ну правда хороша? Скажи – хороша? – всплыло в памяти то, что мать сказала за столом ещё в обед.
Знала бы, чем это обернётся.
Мать была с утра навеселе. За столом сидела её товарка Зинка с каким-то мужиком, и при нём – приятель. Оба приезжие, шабашники.
Работали на ремонте водоканала через дорогу. В магазин к матери заходили брать продукты, там и познакомились. Вот уже полтора месяца как гуляли вместе.
Начали они ещё в пятницу. Потом куда-то уходили, возвращались, снова уходили. К вечеру мать привезли почти без чувств на Колькиной телеге. А сами продолжили в доме.
Санька ушёл к соседскому мальчишке. Нина управлялась с огородом. Вот там, у теплицы, её и поймал этот – Гришка.
Красавицей Нина себя никогда не считала. Что за красавица – щёки в оспинах от ветрянки, плечи узкие, росту небольшого. Разве только косы хорошие: тёмные, длинные, почти до пояса. Через две недели она сдаст последний экзамен за девятый класс.
Пока дед Степан был жив, Нина училась хорошо. Как умер – начала запускать.
Пришлось следить за Санькой, потому что мать не могла устроить его в садик: там было платно, а денег вечно не хватало. Нине оставалось сидеть с братом дома.
Мать она любила. Верила, что всё временно, что трудности у них. Но время шло, и Нина начала понимать: мать – другая. Не такая, как у остальных.
Трудности её были особого рода. Не те, что от бедности или болезни. От слабости – к людям, к застольям, к рюмке.
Впрочем, так было не всегда.
Случались недели, когда мать можно было считать почти образцовой. В магазине работала споро, дома держала порядок, готовила на неделю вперёд. Нине покупала вещи, которых у других и не видали – умела доставать через знакомых снабженцев.
Нина пришла на линейку в первом классе в кожаных туфлях, и все смотрели.
Иногда мать вдруг становилась очень ласковой. Начинала интересоваться оценками, совала Саньке мелочь, предлагала Нине деньги на кино.
– Санечка, ну-ка дай тетрадку, покажи, что написал!
– Нин, возьми вот, сходи куда-нибудь с девчонками, чего сидеть дома...
Когда мать добрела вот так, без причины, Нина уже знала: жди гостей.
– У Федотыча сегодня юбилей, Нин! Пятьдесят лет – не шутка. Зайдут к нам ненадолго, посидят...
Нина привыкла. Когда в доме гулянье – они с Санькой тихо сидят в своём углу или уходят. Главное, чтоб накормили до этого.
А если забудут – надо самой что-нибудь стянуть со стола для братика. Тогда уже не до стеснения.
В последнее время застолья повторялись почти каждые выходные. О детях мать в эти дни не думала вовсе.
Гуляли по-разному. Иногда оставались остатки еды, и Нина успевала убрать в холодильник, пока все спали. Но потом поняла: бесполезно.
Мамины гости утром всё доедали сами. Тогда Нина начала прятать продукты заранее. В кладовке за старым шкафом появилась отдельная полка: банка тушёнки, сухари, иногда сахар.
Санька находил тайник и таскал оттуда сухари без спросу. Нина ругалась. Но лучше пусть он ест, чем эти.
Как правило, гости засыпали прямо где сидели – на диване, на кресле, двое как-то устроились на кухне на полу. Нина заранее укладывала Саньку, чтоб потом не было проблемы с местом.
Многие не уходили и в воскресенье. Оставались, пили чай, снова начинали. Мать не гнала – сама не хотела, чтоб уходили.
В будни она была нормальной. Вставала рано, шла на работу, к вечеру возвращалась с сумками. Ворчала на Нину за немытую посуду – думала, воспитывает.
Нина не возражала. Пусть ворчит. Лишь бы не звала гостей.
Саньке шёл одиннадцатый год. Он всё понимал. Сестру жалел молча, по-мужски.
Зашуршала полынь на тропинке. Кто-то шёл к башне.
Санька вышел из-за угла с холщовой сумкой и термосом. Он деловито прошагал по бурьяну и уселся рядом с ящиком, поставив термос на землю.
– Я чаю принёс. И бутерброды, ты ж не ела с утра. И вот, – он достал из кармана пачку печенья в целлофане.
Нина слезла с ящика и присела рядом. Разломила бутерброд напополам. Молча жевали, передавая друг другу термос с крышкой вместо кружки.
Когда бутерброды кончились и открыли печенье, Нина спросила:
– Ну как там?
– А, – Санька дёрнул плечом.
И так всё было ясно. Гулянье продолжалось.
Над элеватором порозовело небо. Тени от башни вытянулись и накрыли тропинку. Когда розовое стало серым, резко похолодало.
– Уезжай, Нин. Ты же собиралась.
– А ты как?
– Я потом тоже уеду. Немного ещё подожду, деньжат раздобуду...
– Где это ты раздобудешь! Гляди у меня. Чтоб никакого воровства!
Санька опустил глаза. Сжал зубы. Промолчал.
Нина посмотрела на него. Лицо загорелое, волосы выгорели за лето, лезут на глаза. «Постричь бы», – подумала она.
Она и правда хотела уехать. Откладывала деньги с осени. Прошлой зимой устроилась на птицефабрику – мыть лотки в убойном цеху, четыре раза в неделю после школы.
Мастер Иван Тимофеич был мужик тихий, понимающий. Деньги выдавал ей лично в руки, матери не звонил.
Нина не говорила матери о заработке. Деньги хранила в школьном атласе по географии – в кармашке для линейки.
Комары зудели над головой. Летучая мышь прошила воздух над башней и пропала.
– Может, костёр разведём? – предложил Санька.
– Нет. Пойдём домой. Не до утра же они там. Угомонятся.
И они пошли.
Костёр они потом всё же разожгут – в начале июля, в её последнюю ночь. Будут сидеть у огня до рассвета, почти не разговаривая.
Нина получит аттестат. Гришка к тому времени почти переберётся к ним – оставит вещи в сарае, начнёт приходить каждый день. И однажды в среду, когда мать на смене, он придёт среди дня.
Нина успеет.
Она выскочит через огород, перепрыгнет через штакетник, добежит до Тимофеича. Тот выслушает, ничего не скажет – только снимет трубку и позвонит куда надо. А потом посадит её в кабину своей «буханки» и отвезёт на автостанцию.
В сумке будет атлас по географии.
Автобус на Тулу уйдёт в шестнадцать сорок.
Она не знала ещё, что мать в тот день придёт домой раньше и обнаружит Гришку во дворе – злого, с разбитой губой после калитки. И что она скажет ему: уходи.
Нина узнает об этом только через месяц, от Саньки. Позвонит с почты.
Санька скажет:
– Она его прогнала. Сразу. Сказала, чтоб духу его не было.
– Ты врёшь.
– Не вру. Она потом плакала. Долго.
Нина не ответит. Будет держать трубку и смотреть в окно на чужую улицу.
За окном будет идти дождь. Первый сентябрьский дождь в незнакомом городе.
Она устроится в прачечную при больнице. Комнату даст одинокая пенсионерка Анна Захаровна в обмен на помощь по хозяйству.
Строгая, но справедливая. Нина будет мыть полы и варить суп.
По вечерам она будет сидеть за столом у окна и думать: вернуться или нет.
Ответа не будет. Долго.
В октябре придёт письмо. Без обратного адреса. Внутри – тетрадный листок в клетку, на нём корявым материным почерком:
«Нина. Я знаю, ты злишься. Наверное, правильно. Пиши Саньке хоть. Он скучает. Я тоже».
И больше ничего.
Нина сложит листок вдвое и положит в атлас по географии. На страницу с Тульской областью.
Она так и не поймёт тогда, зло ей или жалко. Иногда это одно и то же – когда любишь человека, который не может быть другим.
Я до сих пор думаю об этом письме. Без обратного адреса, тетрадный листок в клетку. Два слова материным почерком: «Я тоже». И больше ничего.
А вы бы ответили? Вот именно так – первый сентябрьский дождь за окном, чужой город, конверт без адреса. Написали бы обратно или нет?
Напишите мне в комментариях. Я каждое слово читаю, иногда чужой ответ помогает понять что-то своё. И если такие истории вас не отпускают – оставайтесь, подписывайтесь. Я рассказываю их каждую неделю.