Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
Я побежала.
Я не была храброй, кто бы что не говорил. И мне не стало плевать, кто именно позвал меня по имени из той дряни, в которую превратилась Мнемозина. Как раз наоборот — мне было совсем, совершенно, ни чуточки не плевать. Именно поэтому я и не обернулась. Потому что в тот момент, когда за твоей спиной звучит голос человека, который не просто очень дорог, а почти врос в твою душу, когда рядом с тобой застывает даже Дмитрий — живая программа, на минуточку, — самое разумное, что ты можешь сделать, — это бежать вперед и не позволить себе ни одной лишней мысли.
Потому что мысль, крохотная, секундная, – это все равно что шаг назад. А шаг назад в Мнемозине, как я уже поняла, очень быстро становился падением в бездну.
Костя вцепился в мою ладонь так, словно хотел оторвать мне пальцы. Я не возражала. Лучше так, чем если бы он снова затормозил, когда до перехода оставалось всего ничего. Позади все еще трещало, осыпалось и кричало чужими голосами. Один из кабинетов слева распахнулся сам собой, и оттуда на миг пахнуло больницей, хлоркой и какими-то лекарствами. Из другого донесся звонок на урок. Слишком громкий. Слишком старый. Такой, от которого в школьные годы у меня всегда дергался глаз и хотелось немедленно спрятаться под парту.
Видимо, память у Мнемозины была запасливой. Она тащила наружу все. Что надо и что не надо. И, что самое противное, она действительно хорошо понимала, куда бить. Просто, к счастью, хорошо — не значит идеально точно.
Свет перехода бил в глаза. Золотой разрез дрожал, словно его тоже трясло от того, что происходило вокруг. Я почти влетела в него, утащив за собой Костю, и в последнее мгновение все-таки услышала за спиной еще один оклик.
— Лиз!
На этот раз голос сорвался. Стал резче. Ближе. Более настоящим.
И сердце все-таки дрогнуло.
Так больно и глупо, что я едва не споткнулась уже на границе. Но пальцы Кости в моей руке, как ни странно, спасли лучше любого самоконтроля. Я вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Не за голосами. Не за прошлым. Не за надеждой, как бы ни хотелось. За живым человеком. За испуганным двенадцатилетним мальчишкой, который не должен был стать еще одним цветущим постаментом в дурацком великолепном саду.
Вот и все.
Этого хватило.
Я не оглянулась.
Мир дернулся и лопнул с оглушительной тишиной.
* * *
Когда вываливаешься обратно из перехода, первое мгновение всегда самое мерзкое. Ты еще не понимаешь, где верх, где низ, и мозг с телом пытаются одновременно удержать равновесие, воздух и остатки гордости. Правда, в моем случае гордость улетела первой. Мы с Костей буквально выкатились на мраморный пол тронного зала, причем я, конечно же, умудрилась приложиться коленом так, что перед глазами вспыхнули звезды.
— Ай, зараза...
Костя, к счастью, шлепнулся мягче. Возможно, потому что в последний момент я все-таки вывернулась и прикрыла его собой. Возможно, потому что Игра иногда, с большого похмелья, все же бывает добра к детям. В любом случае, пацан живой, теплый, дышит — а значит, все было не зря.
Я села первой и только потом поняла, что мы в зале не одни.
Сюда уже успели сбежаться люди. Не весь совет, но Мира — точно, еще двое каких-то мужчин, которых я пока не запомнила по именам, и Лана, с лицом человека, который почти уже не справляется с накатывающей паникой. Они замерли на расстоянии, не лезли и не суетились, за что я мысленно поставила им плюсик. После Мнемозины я бы, наверное, кого-нибудь укусила, если бы на меня сразу кинулись с водой, вопросами и заботой. Да, это ненормально так реагировать, я знаю.
Костя оглядывался по сторонам так, будто выдернули его не из школьного коридора, а прямо с Луны. Впрочем, для него разница была небольшой. Вот он был в пустом, страшном, неправильном кабинете, а вот уже сидит посреди огромного зала с колоннами, светом, чужими людьми и какой-то растрепанной девицей в куртке, которая уверяет, что все в порядке, хотя сама выглядит так, будто только что подралась с воспоминаниями.
В общем, ничего подозрительного, хотя так оно и было на самом деле.
— Эй, — позвала я тихо. — Кость.
Он резко повернулся ко мне.
И только теперь, когда весь ужас первого удара чуть отошел, я увидела, какой он маленький. Ну правда. Двенадцать лет — это же вообще еще не возраст. Это не “почти взрослый”, не “какой большой” и не “мужчина растет”, как любят говорить всякие особенно одаренные родственники. Это ребенок. Просто ребенок. И ребенок этот сейчас сидел на мраморном полу неизвестного мира, смотрел на меня совершенно дикими глазами и, кажется, держался из последних сил, чтобы не разреветься.
— Все, — сказала я мягче, чем говорила, наверное, со многими взрослыми за последние пять лет. — Все. Ты выбрался оттуда. Слышишь? Здесь тебя никто не тронет.
Он открыл рот. Закрыл. Потом сипло спросил:
— А... а где я?
Хороший вопрос.
Очень.
Я на секунду прикрыла глаза.
Как объяснить двенадцатилетнему пацану, что он не просто “где-то”, а в Игре, которая не компьютерная, а виртуально-реальная настолько, что от нее потом жизнь едет набок? Что ее лучше бы не существовало, но уж раз существует — придется теперь выкручиваться? Что я вообще сама не до конца понимаю, как описать это место по-человечески?
— В безопасности, — сказала я наконец. — Это пока главное.
Он снова оглядел зал.
Потом меня.
Потом почему-то посмотрел мне за спину. И лицо у него вдруг изменилось. Не так, как раньше, когда он видел липовую мать. Не ужас. Скорее... растерянность.
Я обернулась.
И увидела Дмитрия.
Он стоял у самого перехода, который уже начал стягиваться обратно в тонкую золотую линию. И выглядел... плохо. Настолько плохо, что даже у меня внутри все сжалось. Обычно он держал лицо так, будто родился уже с этим своим злым самообладанием и кривой самодовольной усмешкой. А сейчас стоял бледный, слишком неподвижный, с опущенными плечами и каким-то совершенно неестественным выражением глаз. Белый и погасший. Будто видел что-то, чего не должно было быть. Или слышал.
Нет.
Не “или”.
Слышал.
И я тоже слышала.
Мы оба слышали.
Только вот я успела убежать, а он...
Он остался с этим голосом дольше.
— Дим, — позвала я.
Он перевел взгляд на меня.
Медленно.
Будто выныривал откуда-то очень издалека.
— Не сейчас, — произнес он тихо. И голос у него был хриплый. Чужой. — Сначала мальчик. Надо позаботиться о нем.
Я хотела возразить. Очень. Хотела подойти, встряхнуть его, спросить в лоб, “что ты слышал, кого ты слышал, почему ты выглядишь так, будто ты сейчас откинешься прямо здесь, либо всех нас выгонишь из зала к чертовой матери?” Но Костя вдруг схватил меня за рукав. И этого оказалось достаточно, чтобы я проглотила все вопросы.
Да.
Сначала мальчик.
Потому что если я сейчас сорвусь в выяснение отношений с живой программой, которая едва не застряла в мире памяти, это будет очень некрасиво, очень в моем стиле и очень не вовремя.
Я поднялась и помогла встать Косте.
— Так. Сейчас тебя проводят в комнату, дадут воды, еды и не будут задавать тупых вопросов. Потом мы поговорим. Хорошо?
Он помедлил, но кивнул.
Мира подошла ближе. Осторожно. Как к пугливому зверьку. К Косте она так или ко мне — не уверена, к кому именно. В ней вообще было что-то удивительно правильное для таких ситуаций. Она не сюсюкала, не заламывала руки, не превращала помощь в спектакль. Просто была рядом и делала то, что нужно.
— Я отведу его, — сказала она.
Я посмотрела на Костю.
— Пойдешь с ней?
Он коротко глянул на Миру, на зал, снова на меня и вдруг выдал:
— А вы не уйдете?
Господи.
Вот ведь.
Сколько же надо пережить ребенку за пару часов, чтобы спрашивать это у человека, которого ты знаешь пять минут.
— Нет, — ответила я. — Я здесь. И потом приду.
Он подумал еще секунду, потом все-таки кивнул и позволил увести себя. Лана пошла следом. Я заметила, как она оглянулась на меня уже у выхода — тревожно, почти виновато. Будто хотела что-то сказать, но не решилась. Ничего. Еще будет время. Надеюсь.
Когда двери за ними закрылись, тишина в зале сразу стала другой. Уже не рабочей. Не выжидательной. Напряженной. Очень.
Я медленно повернулась к Дмитрию.
Он все еще стоял у погасшего перехода. И чем дольше я на него смотрела, тем отчетливее понимала: такого его я не видела никогда. Даже в старой Игре. Даже тогда, когда он был злой, сорвавшийся, опасный до костей. Тогда в нем хотя бы была энергия. А сейчас — пустота после удара. Именно после удара, а не до.
— Все вышли вон, — сказала я в пространство.
Один из мужчин, оставшихся у колонны, дернулся, будто хотел возразить, но тут же наткнулся на мой взгляд и передумал. Спасибо. Умный. Быстро учится.
Через полминуты в зале остались только мы двое.
Прекрасно.
Вот теперь можно.
— Что ты слышал?
Он усмехнулся. Очень криво. Нехорошо так.
— Ты даже “ты в порядке?” не спросишь?
— Спрошу после, хотя и так видно, что нет. Что ты слышал?
Он отвел взгляд. Прошел к столу. Опустился ладонями на край. Голову не поднял.
Я молчала.
Иногда молчание — лучшее, что можно сделать рядом с теми, кто сам не любит говорить лишнее. Если не лезть, не давить и просто оставить их один на один с необходимостью ответить, они сами начинают говорить. Не всегда. Не все. Но Дмитрий был из тех, кто ненавидит паузы в разговоре настолько же сильно, насколько ненавидит слабость. Поэтому тишина на него работает.
— Это был он, — сказал он наконец.
Одна фраза. И мне, казалось бы, должно было хватить.
Но не хватило.
Потому что это слишком важно. И слишком больно.
— Ты уверен?
Он резко поднял голову.
И вот в этом взгляде было столько раздражения, усталости и какой-то почти детской злости, что я вдруг вспомнила: при всей своей силе, уме, красоте и жути он все-таки не человек. Он живая программа. А значит, его ранит иначе. Может, глубже. Может, не так эмоционально. Но все равно ранит.
— Думаешь, я не отличу его голос от подделки? — спросил он резко.
Я выдержала паузу.
— В Мнемозине? Думаю, отличить там что угодно от подделки — уже роскошь.
Он хотел огрызнуться. Я это прямо увидела. Уже набрал воздух. Уже напрягся. А потом будто сам себя остановил и только устало потер глаза пальцами.
— Нет, — сказал он тише. — Я провел с ним гораздо больше времени, чем ты, Лиз. Я знаю своего создателя. Это был он. Не образ. Не память. Не ловушка в чистом виде. Слишком... живой отклик.
У меня внутри похолодело.
— Тогда почему он был там?
— Отличный вопрос. — Он отнял руку от лица и мрачно посмотрел на меня. — И мне не нравится ни один из предполагаемых вариантов ответа.
Я подошла ближе.
Не вплотную. Но ближе. Настолько, чтобы видеть его лицо. И да, такое расстояние я раньше выбрала бы только от глупости или на эмоциях. А сейчас — осознанно. Потому что если уж мы с ним теперь в одной лодке по поискам Джея, то придется иногда чисто по-человечески общаться без желания сразу вцепиться друг другу в глотки.
Хотя, конечно, второе никуда не делось.
— Варианты? — спросила я.
Он выдохнул.
— Первый — Мнемозина вытащила отпечаток. Слепок. Что-то из памяти Игры о нем. Но тогда я бы это почувствовал по-другому. Это… как эхо, более пресное, фальшивое.
— А второй?
— Второй мне не нравится еще больше.
— Это я уже поняла. Говори давай.
Он посмотрел мне в глаза. Прямо. И очень спокойно, для того, кто только что напоминал призрака своим видом.
— Он связан с этим миром. Прямо сейчас. Он появился там не из чьих-то воспоминаний. Не из твоих и не из моих. Вполне возможно, что это и был Джей, собственной персоной. И он там застрял.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
Я ненавижу призрачную надежду. Особенно вот такую — вспыхивающую внезапно и из-за этого еще более опасную. Слепая надежда застит глаза, отупляет. Это я давно поняла. Она заставляет бежать, не глядя под ноги, верить первому же знаку, принимать за истину любой шорох. Именно поэтому я так долго училась не разрываться от нее. Не становиться ее рабыней. И все равно, когда Дмитрий сказал про Джея, мне захотелось немедленно снова открыть переход и броситься обратно. Без плана, без ума, без тормозов.
Комплекс героя, привет. Ты, как всегда, очень вовремя. Дмитрий напрягся, подвинув руку так, чтобы схватить меня, если я резко сорвусь с места.
— Нет, — сказала я вслух скорее себе, чем ему.
— Что “нет”? — нахмурился он.
— Нет, я не побегу туда сразу же. И не смотри так удивленно. Я тоже умею учиться на своих ошибках.
Он даже моргнул. Да так серьезно, будто и правда удивился.
— Ты сейчас меня почти оскорбил, — скривилась я, глядя на его мимику.
— Я просто проверяю, не треснул ли мир в третий раз за вечер.
— Не дождешься.
И вот тут он все-таки слабо, почти незаметно улыбнулся. Улыбка вышла усталой. Некрасивой. И потому почему-то человеческой до боли. Не ехидной, не победной, не его обычной. Просто на секунду — совершенно живой.
А потом исчезла.
— Нам нужен план, — сказал он.
— Нам всегда нужен план. Скажи что-нибудь новое.
— Да. Но ты обычно врываешься в события раньше, чем он успевает оформиться хотя бы в слова.
— Это называется творческий подход и импровизация.
— Это называется катастрофа ходячая.
Я тихо фыркнула и села на край стола. Ноги вдруг стали ватными. Не в том смысле, что я падала в обморок или что-то вроде. Скорее, организм решил напомнить: вообще-то вы уже спасали детей, ломали слои реальности и бегали от голосов из прошлого. Может, хватит на сегодня?
Не хватит. Организм никто не спрашивал.
— Ладно, — сказала я, откидываясь ладонями назад. — Давай так. Один ребенок у нас здесь. Двое остались.
— Один, возможно, уже спит.
— Не говори это таким тоном.
— А каким мне говорить? — резко спросил он. — Ласковым? У нас не сказка, Лиз.
Я посмотрела на него. Долго. Потом тихо ответила, опустив взгляд на собственные руки:
— Я знаю. Просто если ты скажешь это слишком спокойно, я тебя возненавижу. Не говори так, будто тебе плевать.
Он дернул уголком губ.
— Поздно. Ты и так меня не любишь.
— Не обольщайся. Ты слишком мне нужен сейчас, чтобы я позволяла себе такую роскошь, как ненавидеть тебя. Хотя Гонки я тебе еще припомню.
Он покачал головой.
И это тоже было хорошо. Нормально. Пока мы цепляемся друг к другу словами, все еще можно не сойти с ума.
— Что у тебя в реальности? — спросил он через паузу.
— Отец скоро поедет на точку, которую нашли его люди. Это какой-то серверный узел Игры, или что-то вроде того. Он связан со всем этим. У него люди, машины, связи, подозрительно хорошая осведомленность и, видимо, очень длинная история вранья, которую я ему еще припомню. — Я прикрыла глаза на миг. — Мы договорились сверяться. Я увеличила разрыв между Игрой и реальностью, но времени мало. Я обещала вернуться быстро.
— Значит, вернешься.
Я открыла глаза.
— И оставлю здесь двоих детей?
— Нет. — Он смотрел на карту, которой снова оживил стол одним движением руки. Надо же. Значит, кое-какой доступ у него все же остался. — Ты вернешься туда, узнаешь все, что можно, и дашь мне реальную привязку, чтобы можно было хотя бы от чего-то отталкиваться. А я за это время поищу, как попасть к двум оставшимся детям с минимальными потерями.
— То есть ты предлагаешь мне не геройствовать, а работать в команде?
— Ужасная идея, правда? Особенно для нас с тобой.
— Отвратительная. Но, к сожалению, разумная.
Он кивнул на карту.
Точки все еще пульсировали. Одна — ярко. Другая — почти на издыхании.
— Если мы сейчас снова полезем в Мнемозину вслепую, нас там раздерет на куски воспоминаниями. Тебя — твоими, меня — моими. И никакие дети от этого не спасутся. И Джей от этого не вернется. А если найдем связку с событиями реальности, поймем, откуда идет привязка. Кто тянет. Или что.
Я медленно кивнула.
Да.
Черт возьми, опять да.
Я ненавижу, когда он прав.
И, пожалуй, еще сильнее ненавижу, что в этом новом мире его правота больше не выглядит как высокомерие. Скорее как опыт, за который дорого заплатили когда-то. Понимание опаснее сочувствия, так и подружиться недолго. Ага, с тем, кто устраивал в Игре геноцид. Отличная идея, просто прекрасная.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я возвращаюсь.
Он поднял голову.
— И?
— Я сокращу разрыв течения времени так, что здесь оно будет идти в два раза быстрее, чем в реальности. Это даст тебе возможность немного отдохнуть и поискать информацию. И если вдруг через два часа меня здесь не будет, ты не лезешь туда сам.
— Это еще почему?
— Потому что я так сказала.
— Великолепный аргумент.
— Нормальный аргумент. Потому что в Мнемозине тебя уже зацепило. Я видела это. А без тебя я, увы, со всеми делами не справлюсь.
Он замер.
Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило.
— Ты ничего не видела.
— Да ладно? — Я спрыгнула со стола и подошла ближе. — У тебя лицо было такое, будто тебе лично сердце в руки сунули и сказали “на, держи, да не урони”. Так что не ври.
Он смотрел на меня молча.
Долго.
Потом очень тихо произнес:
— И что? Будешь теперь меня жалеть?
Я не ожидала этого тона. Совсем. Не злого. Не ехидного. Почти... уязвленного.
И вот тут надо было бы ответить аккуратнее. Мудрее. Красивее. Но я — это я, так что сказала как есть:
— Нет. Я просто не хочу вытаскивать еще и тебя, если ты полезешь туда один. У меня тупо сил нет.
Он моргнул. Потом усмехнулся. Криво. Почти зло.
— Звучит обидно.
— Зато честно.
— С этим у тебя всегда было прекрасно.
— Врешь. У меня с этим всегда было просто катастрофично. Сам знаешь, у кого научилась.
— Да, — неожиданно согласился он. — Поэтому и прекрасно.
Господи. Иногда я вообще не понимаю, кто из нас двоих раздражает меня сильнее. Я выдохнула и отступила.
— Ладно. Жди. Я быстро.
— Возвращайся, — сказал он.
Не “иди”.
Не “давай”.
Не “не задерживайся”.
И от этих простых слов мне вдруг стало так странно внутри, что пришлось очень быстро отвернуться, пока он не заметил.
Да что ж такое-то.
Я закрыла глаза и потянулась к реальности.
На этот раз переход дался тяжелее. Словно между двумя мирами что-то успело налипнуть на меня — школьный коридор, чужой страх, голос за спиной, взгляд Дмитрия, карта с точками. Все это цеплялось, не хотело отпускать, и только когда я уже почти разозлилась по-настоящему, мир наконец-то провалился вниз.
Я открыла глаза в своей комнате.
Темно.
Ночник на столе.
Телефон мигает.
За дверью слышны голоса.
Реальность.
Я села так резко, что закружилась голова.
И почти сразу дверь распахнулась.
Отец вошел первым. За ним — Денис. У обоих лица были такие, что хороших новостей можно было уже не ждать.
— Что? — спросила я раньше, чем они успели заговорить.
Папа посмотрел на меня. Тяжелым таким взглядом.
И сказал:
— Ты проспала немного дольше пятнадцати минут и я не стал тебя будить. По адресам детей уже не было, родители в ужасе, ведь те не пришли домой со школы. Стали искать почти наугад, где детвора могла шариться. Их пути пересекались в одном и том же месте. Уж не знаю как, но все трое побывали на старом складе. Там мы нашли активный Игровой блок из тех, что я когда-то видел. Очень старый. И одного человека внутри.
У меня внутри все обмерло.
— Ребенка?
— Нет.
Он сделал паузу.
И в эту паузу я уже успела представить десяток вариантов. От ужасных до совсем ужасных.
Потом отец договорил:
— Это взрослый мужчина. И он жив. Судя по документам... он числится мертвым уже одиннадцать лет.
Вот так.
Игра снова решила, что нам слишком просто живется.
Продолжение следует...
