Любовно-исторический роман
Глава 13
Дорога устала петлять, и к вечеру вывела их к месту, которого не было ни на одной карте. Габриэль натянул вожжи, и старая серая лошадка остановилась, благодарно фыркая. Перед ними, в сгущающихся сумерках, темнели руины — то, что когда-то было фермой, а теперь стало приютом ветра, плюща и памяти.
Элен, укутанная в грубое одеяло, подняла голову и ахнула. Место было прекрасным в своей печальной заброшенности. На пологом холме, с которого открывался вид на бесконечные поля и далёкую тёмную полосу леса, стояли остатки каменных построек. Главный дом — приземистый, сложенный из крупных блоков желтоватого известняка, с высокой крышей, некогда крытой красной черепицей, а теперь зиявшей провалами стропил. Окна, лишённые ставень, смотрели в пустоту тёмными глазницами. Стены оплетал дикий виноград — его лозы, толстые, как руки, вползали в проёмы, словно пытаясь удержать рассыпающиеся камни. Рядом с домом темнел остов амбара — от него остались только каменные столбы и часть рухнувшей кровли. Чуть поодаль, на небольшом возвышении, стояла круглая башня голубятни — удивительно хорошо сохранившаяся, с конусообразной крышей, крытой почерневшей черепицей, и узкими окошками-бойницами под самым карнизом.
— Сеньориальная голубятня, — прошептала Элен, узнавая знакомые черты. — Такие строили при старом режиме. Только дворяне имели право держать голубей. Крестьяне их ненавидели — птицы пожирали посевы.
Габриэль спрыгнул с двуколки и помог ей сойти.
— Теперь здесь нет ни дворян, ни крестьян, — сказал он. — Только мы.
Он повёл лошадь под укрытие разрушенного амбара, где ещё сохранился кусок кровли, способный защитить от возможного дождя. Элен, кутаясь в одеяло, медленно пошла к голубятне. Ей хотелось рассмотреть её поближе.
Башня была сложена из того же желтоватого известняка, что и дом, но кладка здесь была более тщательной, почти изысканной. Камни были подогнаны так плотно, что между ними едва можно было просунуть лезвие ножа. На высоте человеческого роста тянулся поясок из более тёмного камня — декоративный элемент, говоривший о том, что строил это не простой каменщик, а мастер, знакомый с архитектурными канонами. Над пояском начинались узкие окошки, обрамлённые простыми наличниками. Элен обошла башню и обнаружила низкую дверь — дубовую, потемневшую от времени, с коваными петлями, покрытыми ржавчиной. Она толкнула её, и дверь со скрипом отворилась.
Внутри было темно, пахло сухим помётом, перьями и камнем. Свет проникал только через окошки под крышей, рисуя на полу бледные полосы. Стены изнутри были сплошь покрыты нишами — сотнями маленьких арок, выложенных из кирпича, где когда-то гнездились голуби. В центре стояла старая деревянная лестница, ведущая наверх, к площадке под самой крышей.
— Здесь можно переночевать, — раздался голос Габриэля за её спиной. — В доме опасно — может обрушиться кровля. А здесь сухо и тепло.
Элен обернулась. Он стоял в дверях, держа в руках узел с припасами и одеяло. В сумеречном свете его лицо казалось вырезанным из старого дерева — резкие черты, тени под глазами, но в глазах горел живой огонь. Она вдруг поняла, что он красив. Не той холодной, отстранённой красотой, которую она видела в нём в Консьержери, а иной — тёплой, человеческой, с налётом усталости и тревоги.
Они поднялись по скрипучей лестнице на верхнюю площадку. Здесь, под самой крышей, было удивительно уютно. Конический свод, сложенный из кирпича, сходился к центральному отверстию, через которое виднелось тёмно-синее небо с первыми звёздами. Вдоль стен тянулись остатки голубиных гнёзд, но пол был чистым — видимо, кто-то из бродяг уже ночевал здесь и вымел мусор. Габриэль расстелил на полу одеяло, бросил сверху второе — для тепла — и сел, прислонившись спиной к стене.
— Идите сюда, — сказал он тихо. — Здесь теплее.
Элен опустилась рядом. Их плечи соприкоснулись. Она чувствовала тепло его тела сквозь грубую ткань рубахи, и это тепло разливалось по ней, прогоняя холод долгой дороги.
Габриэль развязал узел и выложил их скудный ужин: полкаравая хлеба, уже начавшего черстветь, кусок вяленой колбасы, пахнущей чесноком и дымом, горсть сморщенных яблок, подобранных под деревом в заброшенном саду, и флягу с разбавленным вином. Он отломил хлеб, положил сверху ломтик колбасы и протянул ей. Она взяла, и их пальцы снова встретились.
— Ешьте, Жанна, — сказал он, впервые после утреннего бегства называя её новым именем. — Вам нужны силы.
Она откусила. Хлеб был жёстким, колбаса — острой, но после целого дня в дороге эта простая еда казалась пиром. Они ели молча, глядя в круглое отверстие под крышей, где одна за другой загорались звёзды. Небо было чистым, безоблачным, и Млечный Путь раскинулся через весь проём, словно серебряная дорога.
— О чём вы думаете? — спросил он вдруг.
Элен помолчала, прежде чем ответить.
— О доме, — сказала она. — О том, что у меня больше нет дома. Особняк на улице Сен-Доминик сожгли. Шантийи, где я выросла, конфисковали. Мать умерла, отец казнён. Я — последняя. И я бегу, как загнанный зверь.
Голос её дрогнул, но она не заплакала. Слёз больше не было — они кончились где-то там, в Консьержери.
Габриэль повернулся к ней. В полумраке его лицо было совсем близко, и она видела, как блестят его глаза.
— А я думаю о том, что у меня никогда не было дома, — произнёс он глухо. — Каморка на улице Сен-Жак — не дом. Это нора, где я прятался от себя. Я мечтал строить соборы, а строил только бумажные приговоры. Я ненавидел аристократов, а теперь... теперь я готов отдать жизнь за одну из них.
— Не надо, — прошептала она. — Не говорите так.
— Почему? — он чуть наклонился к ней. — Потому что это правда? Потому что я не могу больше притворяться, что вы для меня просто беглянка, которую нужно спасти? Я спас вас из Консьержери, я подделал документы, я бежал с вами из Парижа. Я поставил на карту всё — свою службу, свою жизнь, свою чёртову Республику. И знаете, что? Мне плевать. Плевать на всё, кроме вас.
Его голос сорвался на шёпот. Он поднял руку и коснулся её щеки — так же, как тогда, в камере, когда впервые дрогнул. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и от их прикосновения по её коже побежали мурашки.
— Элен, — произнёс он, впервые называя её настоящим именем. — Я не знаю, что будет завтра. Может быть, нас схватят. Может быть, мы доберёмся до моря и уплывём в Англию или Америку. Я не знаю. Но я знаю одно: я не хочу провести эту ночь, притворяясь, что вы для меня просто спутница.
Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные страха и решимости одновременно. И вдруг поняла, что чувствует то же самое. Что все эти дни, в каменном мешке Консьержери, среди ужаса и смерти, она ждала не просто спасения. Она ждала его. Его шагов в коридоре. Его голоса. Его прикосновений.
— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже не хочу притворяться.
Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй вышел осторожным, почти робким — словно он боялся, что она исчезнет, развеется, как утренний туман. Его губы были сухими, потрескавшимися от ветра, но нежными. Она ответила, подавшись вперёд, и её руки легли на его плечи, ощущая тепло тела сквозь грубую ткань рубахи.
Они отстранились и посмотрели друг на друга. В отверстии под крышей мерцали звёзды, и их свет серебрил лица, делая их похожими на старинные портреты. Габриэль улыбнулся — впервые за долгое время искренне, открыто.
— Я боялся, что вы оттолкнёте меня, — признался он.
— Я тоже боялась, — ответила она. — Что вы передумаете. Что вы всё ещё видите во мне врага.
— Врага? — он покачал головой. — Вы — самое прекрасное, что случилось со мной в этой проклятой жизни. Вы — мой собор. Мой недостроенный, невозможный собор.
Она рассмеялась — тихо, счастливо.
— Сравнить женщину с собором — это так... по-архитекторски.
— Я архитектор, — он пожал плечами. — Вернее, был им. И я не умею говорить красиво, как поэты. Я умею только строить. Или разрушать.
— Тогда построй что-нибудь, — прошептала она. — Для нас. Хотя бы в мечтах.
Он обнял её и притянул к себе. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся его сердце — сильно, неровно, живо. Они сидели так, под старым кирпичным сводом, под звёздным небом, и время остановилось. Где-то далеко, за холмами, шумел ветер, шуршала листва, кричала ночная птица. Но здесь, в старой голубятне, были только они двое и тишина, полная невысказанных слов.
— Я построю нам дом, — прошептал Габриэль в её волосы. — У моря. С большими окнами и террасой, выходящей на закат. С камином, в котором всегда будет гореть огонь. С садом, где будут расти розы и лаванда. Мы будем сидеть на террасе вечерами, пить вино и смотреть, как солнце падает в воду. И никто, никто не посмеет нас разлучить.
Элен закрыла глаза. Она видела этот дом. Видела море, розы, закат. И впервые за долгие месяцы поверила, что это возможно.
— Обещаешь? — спросила она.
— Обещаю, — ответил он. — Клянусь всеми камнями, которые когда-либо клал. Клянусь этой старой голубятней. Мы доберёмся. Вместе.
Он снова поцеловал её — на этот раз крепче, увереннее. И она ответила, забыв обо всём: о погоне, о гильотине, о прошлом, которое тянулось за ними кровавым шлейфом. В эту ночь они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга среди руин старого мира.
Звёзды медленно ползли по небу. Где-то внизу, в амбаре, фыркала лошадь. А в старой голубятне, под кирпичным сводом, две тени слились в одну, и долго ещё слышался тихий шёпот, прерываемый поцелуями.
Так прошла их первая ночь на пути к свободе. Ночь, когда страх отступил, уступив место надежде. И пусть впереди были долгие дороги, опасности и неизвестность — в эту ночь
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ