Любовно-исторический роман
Глава 1
Париж, 5 фрюктидора I года Республики (22 августа 1793 года). Квартал Сите.
Гобелен тумана, сотканный Сеной в предрассветный час, тяжело оседал на острые пинакли Дворца Правосудия. Камень, вчера еще раскаленный августовским солнцем, сейчас казался холодным и липким, словно кожа мертвеца. Элен поправила чепец, низко надвинув его на лоб, чтобы скрыть слишком гладкую кожу и отсутствие мозолей на пальцах, и быстрым шагом пересекла мост Менял.
Она ненавидела этот маршрут, но он был единственным безопасным путем к дому бакалейщика Гюго на улице Сен-Дени, где она получала жалкие су за починку белья. Здесь, в узкой расщелине между часовней Сен-Шапель и массивом Дворца, революционный Париж дышал особенно гнилостно. Элен подняла глаза. Верхняя капелла Святой Шапели, некогда вместилище святой крови, сияла витражами, но свет в них был мертв. Стекла, созданные для того, чтобы пропускать Божественный луч, теперь пропускали лишь серый дым кузниц, а на высоком шпиле вместо креста болтался красный колпак.
Она слишком глубоко вздохнула, втянув ноздрями запах мокрой известки и гнилой соломы. Именно этот вздох выдал ее.
— Гражданка! — окрик хлестнул по утреннему безмолвию, как удар бича.
Элен замерла, чувствуя, как кровь отливает от щек. Голос был резким, но не грубым, с металлическим привкусом военной команды. Из арки ворот Консьержери, опершись плечом о замшелый камень контрфорса, на нее смотрел мужчина. Национальный гвардеец? Нет. Слишком чистый сюртук, слишком спокойный взгляд, не замутненный дешевым вином. Следователь.
Габриэль Валетт докуривал трубку, разглядывая женский силуэт сквозь клубы табачного дыма. Он обратил внимание не на лицо, а на то, как она ступает. Сабо белошвейки звонко цокали по булыжникам, но сама фигура плыла. В этом движении таилась столетняя выучка менуэта, которую не спрятать под рваной юбкой. Архитектор в душе Габриэля — тот самый, которого революция спасла от нищеты, но не излечила от чувства прекрасного, — с холодной точностью фиксировал детали: линия шеи, поворот плеча... и ужас в зрачках, мелькнувший всего на долю секунды.
— Ваши документы, гражданка, — он оттолкнулся от стены и шагнул навстречу, преграждая путь к спасительной улочке. — Вы гуляете в неурочный час.
— Спешу к больной матери, гражданин, — голос Элен звучал ровно, нарочито простонародно, с той гнусавостью, которую она переняла у рыночных торговок. Она протянула грубо сработанное свидетельство о цивизме на имя вдовы Клеман.
Габриэль взял бумагу, но смотрел не на чернила, а на ее запястье. Кожа, едва заметно выглянувшая из-под грубого рукава, была белее алебастровых капителей колонн Сент-Эсташ. В лучах восходящего солнца, ударившего сквозь розу витража, эта кожа вспыхнула перламутром.
Вдова Клеман не могла иметь такие руки. Это руки бывшей аристократки, умеющие держать не иглу, а веер и лютню.
Он уже собирался сказать: «Пройдемте со мной в секцию», когда в конце улочки, у выхода к Новой площади, раздался грохот. Колеса запряженной четверкой лошадей телеги, доверху груженной свежими, только что распиленными досками, сорвались с упора. Тяжелый экипаж, груженный деревом для строительства трибуны эшафота на площади Революции, понесло под уклон по мокрой брусчатке прямо на следователя и его жертву.
Элен увидела смерть. Не свою — она уже смирилась с гильотиной, — а его смерть. Смерть этого красивого, циничного человека, который стоял спиной к летящей деревянной лавине и сверлил ее глазами.
Инстинкт, взращенный в залах для игры в мяч, где реакция спасала жизнь, сработал быстрее рассудка. Элен рванулась вперед не от повозки, а к ней. Она вцепилась в лацканы сюртука Габриэля с силой, неожиданной для ее тонких пальцев, и резким движением, достойным кучера королевской кареты, дернула мужчину на себя, вталкивая его спиной в глубокую нишу между опорными колоннами нижней капеллы.
Грохот оглушил их. Мимо, обдав лица дождем из щепок и грязи, пронеслась черная туша повозки. Габриэль ударился затылком о каменную кладку, но боли не почувствовал. Всё его существо затопило ощущением чужого тела, прижатого к его груди — тела, пахнущего не дешевым щелоком, а лавандой и страхом. Ее пальцы всё еще мертвой хваткой сжимали его сюртук, костяшки побелели.
Наступила тишина, нарушаемая лишь удаляющимся криком возницы и частым, сбивчивым дыханием Элен.
Габриэль медленно, не делая резких движений, поднял руки и сомкнул стальные пальцы на ее тонких запястьях. Он разжал ее хватку и, не отпуская, чуть отстранил от себя. В полумраке ниши ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости произведением искусства, случайно засунутым в темный чулан.
— Интересно, гражданка «вдова Клеман», — произнес Габриэль очень тихо, почти шепотом, и его дыхание коснулось ее виска. — С какой стати врагу народа спасать жизнь агенту Комитета общественной безопасности?
Элен молчала, чувствуя, как его пальцы, словно циркуль, замеряют пульс на ее руке. За ее спиной, во дворе Дворца, гулко ударил колокол, отбивая начало работы Революционного Трибунала.
— Пройдемте внутрь, — сказал Габриэль, и это прозвучало не как приглашение, а как приговор. — Вы дрожите. А в Консьержери, знаете ли, сухо и темно. Идеальное место, чтобы привести в порядок нервы... или признания.
Он развернулся и, всё еще сжимая ее запястье, шагнул к низкой арке входа, где над дверью был выбит девиз «Свобода, Равенство, Братство» и где пахло не лавандой, а карболкой и сырой штукатуркой тюремных камер.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ