Любовно-исторический роман
Глава 11
Они вышли из Дворца Правосудия через боковую дверь, выходящую во двор Сент-Шапель. Габриэль крепко держал Элен за локоть — не грубо, но властно, как и подобало следователю, сопровождающему освобождённую, но всё ещё подозрительную гражданку. Элен жмурилась от яркого света — после дней, проведённых в полумраке каменных камер, даже серое парижское небо казалось ослепительным. Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий речной сыростью, конским навозом и дымом жаровен, и едва не задохнулась от счастья. Свобода. Ещё не полная, ещё зыбкая, как апрельский лёд на Сене, но уже ощутимая.
— Не оглядывайтесь, — шепнул Габриэль, увлекая её в узкий проулок. — Идите ровно. Мы просто добропорядочные граждане, спешащие по делам.
Элен послушно опустила голову и зашагала рядом с ним, стараясь подстроиться под его широкий, уверенный шаг. На ней было всё то же грубое коричневое платье, тот же льняной чепец, скрывавший волосы, те же деревянные сабо. Но сегодня она чувствовала себя почти нарядной — потому что шла не в камеру, а из неё.
Они миновали мост Менял. Элен бросила взгляд вправо, туда, где несколько дней назад она спасла Габриэля от несущейся повозки. Ниша между опорными колоннами нижней капеллы Сен-Шапель темнела всё тем же замшелым камнем. Казалось, с того момента прошла вечность.
— Куда мы? — спросила она, когда они вышли на улицу Сент-Оноре, запруженную народом.
— В предместье Сент-Антуан, — ответил Габриэль, не поворачивая головы. — Там у меня есть... знакомый. Держит мебельную мастерскую. Давний должник. Приютит на несколько дней, пока я не найду что-то более надёжное.
Он поднял руку, и через мгновение к ним, грохоча колёсами по булыжникам, подкатил фиакр.
Элен невольно залюбовалась экипажем. Это была старая, видавшая виды четырёхколёсная повозка, запряжённая парой лошадей — одна гнедая, с умными глазами и сединой на морде, другая вороная, помоложе, нетерпеливо перебиравшая ногами. Сам фиакр был выкрашен в тёмно-зелёный цвет, облупившийся на углах, с потёртыми кожаными сиденьями внутри. На дверце ещё угадывались остатки старого герба — какие-то цветы и перекрещенные мечи, — грубо замазанные красной краской, поверх которой кто-то вывел: «Свобода, Равенство, Братство». Кучер — пожилой мужчина в засаленной карманьоле и красном фригийском колпаке, нахлобученном на самые брови, — лениво жевал трубку и смотрел на них мутными глазами.
— Куда прикажете, граждане?
— В предместье Сент-Антуан, к заставе Трона, — ответил Габриэль, помогая Элен забраться внутрь. — И не гони, гражданин. Дама не любит тряски.
Кучер хмыкнул, дёрнул вожжи, и фиакр тронулся.
Элен откинулась на жёсткое кожаное сиденье и впервые за долгое время позволила себе просто смотреть. Париж четвёртого года Республики проплывал мимо неё, как ожившая гравюра.
Сначала они ехали по улице Сент-Оноре — одной из старейших в городе, известной ещё с XII века. Здесь, в самом сердце Парижа, архитектура была плотной, многослойной, как годовые кольца старого дуба. Элен смотрела на дома, теснившиеся друг к другу, словно испуганные овцы. Первые этажи были заняты лавками и мастерскими — открытые ставни, вывески, скрипевшие на ветру, груды товаров, выставленных прямо на тротуар. Выше громоздились жилые этажи — узкие окна с частыми переплётами, балкончики с коваными решётками, крыши, крытые почерневшей черепицей. Многие дома были фахверковыми — с деревянным каркасом, выступающим из штукатурки тёмными балками, перекрещенными, как рёбра готического свода. Элен узнавала этот стиль: так строили в Средние века, когда каждый этаж нависал над предыдущим, чтобы сэкономить место на тесных улицах.
— Посмотрите, — шепнула она, указывая на один из домов. — Каркас из дуба. Видите, как балки потемнели? Ему не меньше трёхсот лет.
Габриэль проследил за её взглядом и кивнул.
— Угол улицы Арбр-Сек. Я знаю этот дом. Когда-то здесь была пекарня, кормившая весь квартал. Теперь — склад конфискованного имущества.
Они свернули на улицу Риволи, и картина изменилась. Здесь дома были новее, элегантнее — построенные в прошлом веке, в эпоху Людовика XV. Гладкие фасады из светлого известняка, высокие окна с арочными завершениями, балконы с изящными коваными решётками, украшенными завитками и цветочными мотивами. Крыши — мансардные, с крутым изломом, крытые сизым шифером. Над карнизами возвышались каминные трубы — целые ансамбли из кирпича и камня, придававшие силуэту города ритмичность.
— Это особняк герцога де Ларошфуко, — произнесла Элен, глядя на массивное здание с колоннами коринфского ордера. — Я бывала здесь. На балах. До всего этого.
Голос её дрогнул. Габриэль накрыл её руку своей ладонью — легко, почти невесомо.
— Не смотрите туда, — сказал он тихо. — Смотрите вперёд.
Фиакр выехал на Гревскую площадь. Элен замерла. Здесь, перед фасадом Ратуши, возвышалась гильотина — та самая, что каждый день пожирала десятки жизней. Сейчас она была пуста, на помосте не было ни палача, ни жертв, но само её присутствие леденило кровь. Два высоких столба, выкрашенных в красный цвет, горизонтальное лезвие, тускло блестевшее в сером свете дня, корзина у подножия, наполненная опилками. Элен отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Зачем мы едем через Гревскую? — прошептала она.
— Так короче, — ответил Габриэль, и в голосе его она услышала ту же горечь. — И так безопаснее. Никто не ждёт, что беглецы поедут мимо гильотины.
Он был прав. Фиакр, не замедляя хода, прогрохотал мимо страшного сооружения, и вскоре они выехали на улицу Сент-Антуан — широкую, прямую, ведущую к восточным окраинам города.
Здесь архитектура снова изменилась. Это был квартал Марэ — некогда аристократический, ныне пришедший в упадок. Особняки XVII века стояли, словно постаревшие аристократы, пытающиеся скрыть свою нищету под остатками былого величия. Высокие окна, забранные частыми переплётами, лепнина, осыпавшаяся с карнизов, рустованные пилястры, потемневшие от времени и копоти. Кое-где на фасадах ещё виднелись следы сбитых гербов — белёсые пятна на сером камне.
— Особняк Сюлли, — произнёс Габриэль, указывая на массивное здание с высоким порталом. — Говорят, здесь прячутся те, кто ещё не успел эмигрировать. Прячутся и ждут. Сами не зная, чего.
Элен всматривалась в окна. Ей показалось, что за одним из них мелькнуло бледное лицо — женское, испуганное. Или, может быть, просто игра теней.
За Марэ начиналось предместье Сент-Антуан. Здесь Париж терял свой столичный лоск и становился рабочим, ремесленным, грубым. Улицы сужались, мостовые становились хуже — булыжники были разбиты, местами их заменяли доски или просто утоптанная земля. Дома здесь были ниже, проще, многие — деревянные, с высокими воротами, ведущими во внутренние дворы. Из открытых окон мастерских доносился стук молотков, визг пил, запах свежего дерева и лака.
— Мебельные мастерские, — пояснил Габриэль. — Предместье Сент-Антуан славится краснодеревщиками. Здесь делают мебель для всей Республики. Вернее, делали. Теперь многие мастерские стоят — аристократы, заказывавшие комоды и секретеры, либо мертвы, либо в изгнании.
Элен смотрела на вывески. «Краснодеревщик Жакоб», «Столярная мастерская Леклерка», «Лакировка и полировка — быстро и дёшево». Из одной мастерской, прямо на мостовую, выносили готовый комод — массивный, красного дерева, с бронзовыми накладками. Элен узнала стиль — Людовик XVI, строгие прямые линии, благородная простота. Комод погрузили на телегу и повезли куда-то вглубь предместья.
— Его купит какой-нибудь нувориш, — сказал Габриэль, перехватив её взгляд. — Бывший лавочник, разбогатевший на спекуляциях. Поставит в свою гостиную и будет хвастаться, что это из особняка какого-нибудь герцога.
В его голосе звучала горечь — не только за неё, за её погибший мир, но и за себя. За свою несбывшуюся мечту строить соборы.
Фиакр миновал руины Бастилии. Элен замерла. Она помнила эту крепость — мрачную, грозную, с восемью круглыми башнями и глубоким рвом. Теперь от неё остались лишь груды камня, заросшие сорной травой. Восемь башен были снесены до основания, камни растащены на строительство мостов и домов. На месте крепости зиял пустырь, посреди которого какой-то предприимчивый гражданин поставил палатку и торговал «подлинными камнями Бастилии» — булыжниками, в подлинности которых Элен сильно сомневалась.
— Вот и всё, что осталось от тирании, — произнёс Габриэль с кривой усмешкой. — Груда щебня и лоток сувениров.
— А что построят на этом месте? — спросила Элен.
— Говорят, площадь. Или фонтан. Или ничего. Республика не любит напоминаний о прошлом.
Они ехали дальше. Предместье Сент-Антуан постепенно сменялось ещё более бедными кварталами. Здесь дома были совсем убогими — одноэтажные лачуги, слепленные из глины и обломков камня, крытые соломой. Вдоль дороги тянулись заборы, сколоченные из горбыля, за ними — огороды, где росли капуста и бобы. Пахло дымом, навозом и чем-то кислым. По улице бродили тощие куры, рылись в мусорных кучах. Ребятишки в рваных рубашонках бежали за фиакром, выкрикивая что-то весёлое и непристойное.
— Мы почти на месте, — сказал Габриэль. — Ещё немного.
Впереди показалась застава — часть стены Генеральных откупщиков, построенной несколько лет назад архитектором Леду. Элен знала об этой стене. Её отец возмущался ею, называл «клеткой для парижан», построенной, чтобы взимать пошлины с каждого кочана капусты, ввозимого в город. Стена была трёхметровой высоты, сложенной из светлого камня, и тянулась на двадцать три километра, опоясывая весь Париж. Через каждые несколько сотен метров в ней возвышались павильоны-заставы — монументальные сооружения в неоклассическом стиле, с колоннами, фронтонами и барельефами. Архитектор Леду задумал их как «пропилеи Парижа», торжественные врата, символизирующие мощь государства. Но парижане ненавидели эти заставы — они напоминали им о налогах и о том, что город превратился в тюрьму.
Застава Трона, к которой они подъехали, была одной из самых величественных. Два массивных павильона, соединённых колоннадой, возвышались по обе стороны дороги. Колонны были дорического ордера — приземистые, мощные, без баз, с простыми капителями. Фронтоны украшали барельефы — аллегории Торговли и Изобилия, выполненные из светлого камня. На вершине павильонов развевались трёхцветные флаги Республики.
У заставы стояла стража — несколько национальных гвардейцев в синих мундирах, с кремнёвыми ружьями. Один из них, с ленивым, скучающим лицом, махнул рукой фиакру:
— Документы, граждане.
Габриэль достал своё удостоверение следователя и свидетельство о цивизме Элен. Гвардеец долго разглядывал их, шевеля губами, затем вернул и махнул рукой:
— Проезжайте. Да здравствует Республика.
— Да здравствует, — эхом отозвался Габриэль.
Фиакр проехал под аркой и оказался за стеной. Париж остался позади.
Здесь, в предместье, пейзаж был почти сельским. Дорога, обсаженная старыми тополями, вилась между полями, где колосилась рожь, и лугами, на которых паслись коровы. Вдалеке виднелись крыши деревень — Шарантон, Сен-Морис. Воздух стал чище, пахло скошенной травой и речной водой.
— Красиво, — прошептала Элен, глядя на поля, уходящие к горизонту. — Я забыла, что за стенами Парижа есть другая жизнь.
— Есть, — ответил Габриэль. — И мы постараемся в ней уцелеть.
Фиакр свернул на просёлочную дорогу и вскоре остановился у небольшого дома, спрятанного за живой изгородью из боярышника. Дом был старым, сложенным из грубого камня, с высокой черепичной крышей и маленькими оконцами, забранными ставнями. Во дворе стояли штабеля досок, пахло свежими опилками и столярным клеем.
— Вот мы и на месте, — сказал Габриэль, спрыгивая на землю и подавая руку Элен. — Добро пожаловать в ваше временное убежище.
Она оперлась на его руку и вышла из фиакра. Ноги, отвыкшие от твёрдой земли, дрожали. Она стояла, вдыхая запах трав и дерева, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
Габриэль посмотрел на неё. В его глазах, обычно холодных и непроницаемых, она увидела что-то тёплое. Почти нежное.
— Не благодарите, — ответил он. — Мы ещё только в начале пути.
Из дома вышел пожилой мужчина в заляпанном клеем фартуке — видимо, тот самый знакомый краснодеревщик. Он окинул гостей цепким взглядом и молча кивнул, приглашая войти.
Элен шагнула через порог. Внутри пахло деревом, лаком и чем-то домашним — печёным хлебом, травами, уютом. Она поняла, что впервые за долгие месяцы чувствует себя в безопасности. Ненадолго. Но сейчас ей было достаточно.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ