Глава 8
Ночью Даниилу приснился странный сон.
Он стоял на верхней площадке маяка, держал Алису на руках, а вокруг было море — бескрайнее, тёмное, без единого огонька на горизонте. И вдруг она сказала: «Зажги свет». А он не знал как. Он шарил руками по стенам, искал рычаг, кнопку, хоть что-то, но механизм был ржавым и мёртвым. А море подступало всё ближе, волны уже лизали основание башни, и он чувствовал, что ещё немного — и они утонут.
— Зажги свет! — крикнула Алиса, и он проснулся.
В номере было темно. За окном едва брезжил рассвет — серый, холодный, как всегда.
Даниил сел на кровати, потёр лицо ладонями и долго сидел неподвижно, приходя в себя. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело — то ли море из сна, то ли кровь.
— Чёрт, — выдохнул он.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на маяк. Тот стоял на месте — спокойный, невозмутимый, будто ничего не случилось. Огни в сторожке горели. Она уже не спала.
Даниил смотрел на этот свет и думал о сне. О том, что он должен зажечь свет. Но как?
Ответ пришёл сам собой, внезапно и просто, как всё гениальное.
Он должен остаться.
Не на три дня, которые дал Морозов, а на неделю. На целую неделю, чтобы понять, что здесь происходит, чтобы найти способ сохранить маяк, чтобы просто быть рядом с ней.
— Ты сошёл с ума, — сказал он себе вслух. — Полностью и бесповоротно.
Но голос звучал неубедительно, потому что где-то глубоко внутри Даниил знал: это единственно правильное решение.
Он взял телефон и набрал Морозова.
— Слушаю, — голос начальника был хриплым со сна.
— Мне нужна неделя.
— Что?
— Неделя. Я остаюсь здесь на неделю.
В трубке повисла тяжёлая тишина. Даниил слышал, как Морозов дышит — глубоко, с присвистом, будто собирается с силами, чтобы не закричать.
— Ты охренел? — наконец выдохнул он. — Я тебе три дня дал, а ты про неделю говоришь?
— Мне нужно время. Чтобы убедить её.
— Убедить? Ты там роман крутишь, я знаю. Ольга всё рассказала. Ты втюрился в эту калеку и теперь готов положить карьеру к её ногам?
Даниил почувствовал, как внутри закипает злость.
— Не смейте так о ней.
— А то что? Уволишься? Так я тебя и так уволю, если ты завтра не подпишешь договор.
— Значит, увольняйте.
Тишина. Теперь уже Морозов молчал, переваривая услышанное.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он наконец, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на растерянность.
— Понимаю. Я дал слово. Я должен его сдержать.
— Слово? Кому? Какой-то бабе, которую ты знаешь три дня?
— Ей. И себе.
Морозов тяжело вздохнул.
— Ладно, — сказал он неожиданно. — Неделя. Но это максимум. Через неделю чтобы договор был у меня на столе. Иначе ты не просто уволен — ты уничтожен в профессии. Я позабочусь.
— Я понял.
— И чтоб никаких там... романов. Делай свою работу и вали оттуда.
Морозов бросил трубку.
Даниил стоял с телефоном в руке и смотрел в окно. Солнце только начинало подниматься — первый нормальный рассвет за всё время. Маяк розовел в его лучах, и это было так красиво, что у Даниила перехватило дыхание.
— Неделя, — сказал он тихо. — У меня есть неделя.
Он оделся быстро, почти не глядя, и вышел.
Набережная была пуста. Море сегодня было удивительно спокойным — гладким, как зеркало, и таким же серым. Чайки сидели на перилах и молчали, будто тоже заворожённые тишиной.
Даниил шёл быстро, почти бежал. Ему казалось, что если он опоздает хоть на минуту, всё рухнет.
Калитка сегодня не заскрипела — он распахнул её рывком и зашагал по кирпичной дорожке. Пандус, крыльцо, дверь. Он постучал — три раза, громко.
Дверь открылась сразу, будто она ждала за ней.
— Вы сегодня рано, — сказала Алиса.
Она была в том же жёлтом дождевике, что и вчера, и в её руках был альбом — видимо, собиралась рисовать на берегу.
— Я решил, — сказал Даниил. — Я остаюсь.
Она посмотрела на него с недоумением.
— В каком смысле?
— В прямом. Я беру неделю. Буду здесь. С вами.
— А работа? А проект?
— Работа подождёт. Проект... проект я попробую изменить.
Алиса молчала долго. Слишком долго. Она смотрела на него так, будто видела впервые — и не могла понять, кто перед ней.
— Зачем? — спросила она наконец.
— Я же говорил вчера.
— Говорили. Но я не поверила.
— А теперь?
Она покачала головой.
— Теперь тем более не верю. Так не бывает. Люди не бросают карьеру из-за незнакомой женщины в коляске.
— Я не бросаю. Я просто беру паузу.
— Это одно и то же. Для таких, как ваш Морозов.
Даниил шагнул ближе.
— Послушайте, — сказал он тихо. — Я не знаю, во что это выльется. Я не знаю, смогу ли я что-то изменить. Но я точно знаю, что не могу уехать. Не сейчас. Не после того, как мы поднимались на маяк. Не после того, как вы сказали, что я не смотрю на вас как на больную.
Алиса отвела глаза.
— Вы пожалеете, — сказала она. — Все жалеют.
— Я не все.
Она подняла на него взгляд, и в нём было столько боли, столько недоверия, столько надежды, которую она отчаянно пыталась задавить, что у Даниила сжалось сердце.
— Я боюсь, — сказала она шёпотом. — Я очень боюсь.
— Чего?
— Поверить. А потом потерять.
Он подошёл ещё ближе — вплотную к её креслу — и опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Я не обещаю, что не уеду, — сказал он. — Я не могу этого обещать. Но я обещаю, что эти семь дней буду здесь. Каждый день. Буду приходить, пить ваш кофе, есть ваши круассаны, слушать ваши истории. И мы вместе подумаем, что делать с маяком.
— А если ничего не получится?
— Тогда хоть семь дней у нас будет.
Она смотрела на него долго-долго. Потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, уголками губ, которую он уже видел однажды.
— Вы правда глупый, — сказала она.
— Знаю.
— Идёмте завтракать.
Она развернула кресло и покатила в дом. Даниил пошёл за ней.
За завтраком они почти не разговаривали. Просто сидели, пили кофе, смотрели друг на друга и молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.
Потом Алиса сказала:
— Я хочу вам кое-что показать.
Она подкатила к старому комоду, выдвинула ящик и достала оттуда альбом — потрёпанный, в твёрдой обложке, перевязанный бечёвкой.
— Это дедов, — сказала она. — Он вёл дневник. Все сорок лет, пока ждал.
Даниил взял альбом осторожно, будто драгоценность. Открыл первую страницу.
Почерк был старомодным, с завитушками, но удивительно чётким. «Сегодня опять штормило. Думал о ней. Зажёг свет, хотя маяк уже не работал. Просто так. Для неё».
— Он писал каждый день, — сказала Алиса. — Про погоду, про море, про неё. Сорок лет. Представляете?
Даниил листал страницы. Записи были короткими, но в каждой чувствовалась такая глубина, такая боль, такая любовь, что у него перехватывало дыхание.
— Зачем вы мне это показываете? — спросил он.
— Чтобы вы поняли, — ответила Алиса. — Маяк — это не просто камни. Это жизнь. Моя. Деда. Ещё многих людей, о которых мы не знаем. Если его снесут, исчезнет не здание. Исчезнет память.
Даниил закрыл альбом и посмотрел на неё.
— Я понял, — сказал он. — Я сделаю всё, что смогу.
— Я знаю.
Она взяла альбом и убрала обратно в ящик.
— А теперь идите, — сказала она. — У вас есть неделя, а дел много. Идите, думайте, чертите. А вечером приходите. Я приготовлю ужин.
— Вы готовите ужин?
— А вы думали, я только круассаны умею печь?
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Даниил забыл, как дышать.
— Приду, — сказал он. — Обязательно.
Он ушёл, а Алиса долго сидела у окна и смотрела ему вслед.
В голове было пусто и звонко, как после долгого плача. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: что-то меняется. В ней. В мире. В этом сером городе, где последние двадцать лет ничего не происходило.
— Господи, — прошептала она. — Только бы не ошибиться.
За окном чайки затеяли перебранку из-за рыбы, и этот звук был таким родным, таким привычным, что Алиса вдруг успокоилась.
Что бы ни случилось, у неё есть море. Есть маяк. И есть семь дней.
А семь дней — это целая вечность.
Вечером Даниил пришёл ровно в шесть.
В руках у него был букет — не магазинных роз, а полевых цветов, которые он нашёл на пустыре за гостиницей. Ромашки, колокольчики, какая-то жёлтая мелочь — всё вместе выглядело трогательно и нелепо.
Алиса, увидев букет, рассмеялась.
— Вы где это взяли?
— Сорвал. Там, за набережной. Думал, вам понравится.
— Понравилось. Очень.
Она взяла цветы, понюхала и поставила в банку с водой.
— Садитесь за стол. Сейчас буду подавать.
Ужин был простым — запечённая рыба, картошка, салат из того, что нашлось в холодильнике. Но Даниилу казалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее.
— Ну как? — спросила Алиса, глядя, как он уплетает.
— Божественно. Вы волшебница.
— Я просто умею готовить. Дед научил. Он говорил, что мужчина любит не глазами, а желудком.
— Ваш дед был мудрым человеком.
— Был.
Она помолчала.
— Расскажите о себе, — попросила она. — Я о вас ничего не знаю.
— А хотите?
— Хочу.
Даниил отложил вилку и задумался.
— Что рассказывать? Родился в Москве. Учился в архитектурном. Работал, строил, женился, развёлся. Всё как у всех.
— Не как у всех. Не все становятся архитекторами. Не все строят стадионы.
— Стадион — это просто работа.
— А что не работа?
Он посмотрел на неё.
— Не знаю. Раньше мне казалось, что всё работа. А теперь...
— А теперь?
— А теперь я здесь. С вами. И это не работа.
Алиса отвела глаза.
— Вы опять говорите красиво.
— Я говорю как есть.
Она встала (подкатила к окну) и долго смотрела на море. Потом обернулась.
— Знаете, что я думаю?
— Что?
— Я думаю, что судьба иногда даёт шанс. Один на миллион. И если его не взять, потом всю жизнь жалеть.
Даниил подошёл к ней.
— И что? Вы берёте?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Не знаю. Я боюсь. Но, кажется, уже взяла.
Между ними повисла тишина — тёплая, звенящая, полная того, что нельзя выразить словами.
За окном шумело море. Начинался прилив.
Поздно вечером, когда Даниил ушёл, Алиса сидела в темноте и смотрела на букет ромашек.
Они стояли в банке на подоконнике и отражали свет луны.
— Семь дней, — прошептала она. — Семь.
Она взяла альбом и нарисовала ромашку. Одну. Потом ещё одну. Потом целый букет.
А на полях, мелко-мелко, написала: «Не уходи».
И сама испугалась этой надписи.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ