Глава 1
Алиса проснулась оттого, что море стало серым.
Она всегда знала этот звук — не ушами даже, а кожей, кончиками пальцев, которые первыми тянулись к холсту по утрам. Сегодня море дышало ровно, без штормового надрыва, но в этом дыхании чувствовалась тяжесть: где-то далеко в Балтике собирались тучи, и ветер уже гнал их к берегу, хотя до самого берега было еще часа три, не меньше.
Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок.
Комната на втором этаже сторожки была маленькой, но уютной — ровно настолько, чтобы помещались кровать, мольберт у окна и старый дедовский книжный шкаф, который пах сыростью и временем. Когда-то здесь жил смотритель маяка, потом его дочь, потом внучка. Теперь здесь жила только внучка, и маяк давно не зажигался, но фонарная башня все еще возвышалась над домом, как старый немой страж.
Алиса приподнялась на локте и посмотрела в окно.
Море действительно посерело. Вчера оно было синим, почти средиземноморским — редкая роскошь для этих широт, а сегодня скисло, нахмурилось, приготовилось к долгой осени. До осени оставалось еще две недели календарных, но здесь, на побережье, осень приходила всегда раньше — неслышно, как вор, и оставалась надолго.
— Ну и ладно, — сказала Алиса вслух. — Серый тоже цвет.
Она разговаривала сама с собой с тех пор, как перестала разговаривать с людьми. Не то чтобы она их избегала — просто люди в этом городке были либо старыми, либо чужими. Старые помнили ее деда и иногда заходили проведать «девочку с маяка», но девочке давно стукнуло тридцать, и проведывать ее было неловко. А чужие приезжали летом, шумели, жарили шашлыки и уезжали, оставляя после себя горы мусора и чувство, что ты живешь в декорациях к чужой жизни.
Алиса не любила декорации. Она любила подлинность — выщербленный камень набережной, ржавые рыбацкие баркасы, облака, которые здесь, над морем, принимали самые причудливые формы. Она рисовала их акварелью — быстро, почти на одном дыхании, пока не ушло настроение. Получалось туманно, полупрозрачно, будто смотришь на мир сквозь влажное стекло. Ей говорили, что это стильно. Она не знала, стильно или нет, но знала точно: если она не нарисует облако, оно умрет, а вместе с ним умрет часть дня.
Сегодняшний день не хотел умирать. Он только начинался.
Алиса откинула одеяло и замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Спина ныла — обычное дело после ночи на неудобном матрасе. Ноги... ну что ноги. Ноги были отдельной историей, которую она старалась не вспоминать по утрам, потому что утро должно быть легким, даже если тело весит тонну.
Она села, свесила ноги с кровати и посмотрела на инвалидное кресло, стоящее у стены. Оно ждало. Оно всегда ждало, терпеливо и безропотно, как хорошая собака. Алиса ненавидела его первые пять лет. Потом привыкла. Потом перестала замечать — так перестают замечать очки на собственном носу. Кресло было не врагом и не другом. Оно было просто способом перемещения в пространстве, и точка.
Она перебралась в него ловким отработанным движением — никакой драмы, никаких лишних усилий. Просто встала, перенесла вес, села. Если бы кто-то смотрел со стороны, он бы удивился, как естественно это выглядит. Но никто не смотрел. В комнате была только тишина, разбавленная дыханием моря.
Внизу ждал кофе.
Спуск по пандусу, который дед сделал своими руками еще двадцать лет назад, когда Алиса впервые села в коляску, занял полминуты. Пандус скрипел, но держался — как и все в этом доме, как и сама Алиса.
Первый этаж был больше похож на мастерскую, чем на жилое помещение. Мольберты, банки с кистями, стопки бумаги, пахнущей деревом и чуть-чуть — химией, потому что акварель требует точности, а точность требует хорошего грунта. На стенах висели готовые работы — облака, море, маяк, снова облака. Иногда люди, но люди получались у Алисы хуже: она не умела рисовать лица, потому что не умела их читать. С облаками было проще — они не врали.
Она включила чайник и подкатила к окну, выходящему на восток. Солнце только поднималось, но его уже было видно — оранжевое, расплывчатое, будто кто-то разлил акварель по горизонту. Алиса смотрела на это и думала, что, наверное, могла бы жить и в другом месте, но зачем? Здесь было море, здесь был свет, здесь была свобода — та самая, которую не отнимут, потому что она внутри, а не снаружи.
Чайник закипел.
Она налила кофе в любимую кружку и сделала первый глоток. Горько, горячо, правильно. За окном чайки затеяли перебранку из-за рыбы, и этот звук был таким родным, что Алиса улыбнулась.
— Доброе утро, — сказала она чайкам. — Доброе утро, море. Доброе утро, день.
День молчал, но Алиса знала: он готовит сюрприз. Не потому что была интуиция, а потому что вчера звонил нотариус из города и сказал, что пришло письмо. Заказное. Из столицы.
Она тогда положила трубку и долго смотрела на стену. Писем из столицы она не ждала. Оттуда вообще никто не писал, потому что там никого не осталось. Мама умерла десять лет назад. Отец исчез, когда ей было пять — говорят, уехал на север искать золото, но золото ищут только дураки, а отец дураком не был, значит, просто не захотел возвращаться. Дед, царствие небесное, был последним, кто держал эту семью, и когда его не стало, семья рассыпалась, как старая мозаика.
Осталась только Алиса и маяк. И вот теперь — письмо из столицы.
Она допила кофе и подкатила к рабочему столу. Нужно было заканчивать иллюстрации к «Маленькому принцу» — маленькое издательство из областного центра заказало серию открыток. Денег хватит на зиму и на новые краски, если не шиковать. Алиса не шиковала никогда. Шиковать — это для здоровых, у которых есть подушка безопасности. У нее подушкой безопасности был только маяк, и маяк, как назло, стоял на земле, которая кому-то могла понадобиться.
Она отогнала эту мысль.
Не сейчас. Сейчас — только акварель.
Она смочила кисть, набрала немного синей и чуть-чуть охры и начала рисовать небо. Рука двигалась легко, почти сама по себе, и через полчаса на листе уже жил свой маленький мир — пустыня, мальчик, лис и очень грустное облако, которое висело прямо над ними, потому что облака тоже умеют грустить, если их никто не замечает.
Алиса замерла, разглядывая облако.
Почему-то сегодня ей казалось, что это облако — предчувствие. Или воспоминание. Или просто каприз мокрой бумаги, которая повела себя не так, как хотелось.
— Глупости, — сказала она себе. — Никаких предчувствий. Просто рисуй.
И она рисовала, пока солнце не поднялось выше и не залило комнату золотом, а чайки не успокоились и не улетели на промысел.
В полдень пришел нотариус.
Алиса услышала стук в дверь, но не сразу поняла, что это стук, потому что стучали редко. Обычно просто входили — почтальонка тетя Зина, участковый дядя Петя, иногда забредшие туристы, которым было интересно посмотреть на маяк. Но это был именно стук — вежливый, настойчивый, чужой.
— Открыто! — крикнула Алиса, откладывая кисть.
Дверь открылась, и на пороге появился Иван Степанович — сухонький старичок в очках, который вел все местные наследственные дела последние сорок лет. Он был единственным человеком в городе, который носил галстук даже в жару, и от этого казался персонажем из старого кино.
— Здравствуй, Алиса, — сказал он, снимая шляпу. — Не помешал?
— Здравствуйте. Проходите. Кофе будете?
— Буду, если не трудно.
Она налила ему кофе, себе — еще чашку, и они устроились у окна: Иван Степанович на табуретке, Алиса в кресле. Между ними на столе лежал конверт — плотный, дорогой, с гербом какой-то строительной компании в углу.
— Ты читала? — спросил нотариус.
— Нет. Ждала вас.
— Правильно. Такие вещи одной читать не стоит.
Он вскрыл конверт тонкими старческими пальцами, развернул письмо и пробежал глазами. Потом посмотрел на Алису, и взгляд у него был странный — будто он увидел привидение.
— Что там? — спросила Алиса, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Тут, дочка, такое дело... — Иван Степанович вздохнул. — Землю под маяком продали. Точнее, не продали, а перепродали. Какая-то столичная фирма выкупила участок у государства. Теперь они — собственники.
Алиса молчала.
— И они планируют снос, — добавил нотариус тихо. — Через месяц приедет их представитель. Оценивать. Решать.
За окном крикнула чайка. Море все так же дышало ровно, серое, спокойное, равнодушное. Алиса смотрела на свою кружку с отбитой ручкой и думала о том, что у нее нет сил даже заплакать.
— Я буду бороться, — сказала она наконец. — Это дом моего деда.
— Бороться можно, — кивнул Иван Степанович. — Только денег у тебя нет, а у них — есть. Много.
Он допил кофе, поднялся и надел шляпу.
— Я позвоню, когда узнаю точную дату приезда. Ты держись, Алиса. Всякое бывает. Может, еще обойдется.
Когда он ушел, Алиса долго сидела неподвижно. Потом подкатила к мольберту и посмотрела на незаконченного Маленького принца. Мальчик на рисунке смотрел на свое облако, и облако смотрело на него, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Алисы сжалось сердце.
— Ну вот, — сказала она вслух. — А ты говорила — предчувствий не бывает.
Она взяла кисть, обмакнула в черную краску и закрасила облако.
Просто так. Чтобы не смотрело.
За окном начал накрапывать дождь — первый предвестник осени, серый и холодный, как то самое письмо из столицы.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ