4 глава
Маша уехала рано утром. Вместе с родителями — в город, по каким-то срочным делам. Говорили, что вернется только к вечеру следующего дня.
Маруся узнала об этом из короткого сообщения: «Уехала, сори :( ты не скучай. Целую». И все.
Она прочитала сообщение два раза, потом убрала телефон в карман. Чувство было странное — вроде бы и ничего не случилось, а внутри что-то дрогнуло. Свободно стало. И от этой свободы сделалось тревожно.
Весь день прошел в домашних хлопотах.
— Марусь, помоги картошку окучить, — позвал отец Михаил с утра пораньше.
— Иди, дочка, не ленись, — поддакнула мать Клавдия. — В городе за компьютером сидишь, а здесь дел невпроворот.
Маруся натянула старые джинсы, футболку, повязала на голову косынку — не до красоты было. Вышла в огород. Земля пахла сыростью и червями, солнце уже припекало, и через полчаса спина стала мокрой, а на лбу выступила испарина.
Окучивала картошку вместе с отцом. Он шел впереди, широкими шагами, и тяпка в его руках двигалась ровно, без лишних движений. Маруся поспевала с трудом.
— Не отставай, городская, — усмехался отец.
— Я стараюсь, — выдыхала она.
После огорода помогала матери полоть грядки с морковкой и свеклой. Потом мыла посуду. Потом развешивала белье во дворе — простыни трепетали на ветру, как большие белые паруса.
— Хорошая ты у меня помощница, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — В городе-то, поди, и не знаешь, с какой стороны к лопате подойти.
— Знаю, — с гордостью ответила Маруся. — Ты же меня учила.
К обеду она устала так, что ноги гудели. Но когда пришло сообщение от Витьки: «На речку собираемся? Таня, Коля, Лешка будет. Приходи», — она сразу согласилась.
Быстро умылась, переоделась в чистое — снова легкое платье, но не синее, а белое, с вышивкой по вороту. Волосы распустила — пусть ветер треплет. Косынку сняла, и темная полоса загара на лбу уже наметилась.
«Все, — сказала она себе, глядя в зеркало. — Сегодня ты спокойная. Ты просто гуляешь. Ничего не чувствуешь. Просто друг. Просто подруга ее парня».
Она даже кивнула своему отражению, будто заключала с ним договор.
На речке собрались почти все, как всегда. Не хватало только Маши.
— А Машка где? — спросила Таня, расстилая полотенце на песке.
— В город уехала, — ответила Маруся. — Завтра вернется.
— Скучно без нее, — вздохнула Таня. — Хотя Лешка все равно пришел, молодец.
Лешка сидел чуть поодаль, ближе к воде, и завязывал шнурки на старых кедах. Увидел Марусю, кивнул:
— Привет.
— Привет, — ответила она и сразу же отвела взгляд.
«Договор, — напомнила она себе. — Договор, договор, договор».
Купались, смеялись, играли в мяч. Коля принес старую бадминтонную ракетку, и они пытались отбивать воланчик, но ветер уносил его в сторону, и воланчик падал в воду. Витька ругался, Таня визжала, а Коля с серьезным лицом залезал в реку и доставал мокрый воланчик.
Маруся старалась держаться на расстоянии от Лешки. Не сидеть рядом. Не смотреть в его сторону. Не ловить его взгляд.
Но получалось плохо.
Потому что он был везде. Стоял у воды — она видела его. Садился на песок — она косилась. Смеялся над шуткой Коли — она невольно поднимала голову.
И каждый раз, когда их глаза встречались — даже случайно — девушка вздрагивала. Будто кто-то проводил пальцем по спине, от шеи и до самого копчика. Щеки заливало румянцем, и она быстро отворачивалась, делала вид, что очень занята — то песок стряхивает с колен, то в сумочке что-то ищет.
«Дура, — ругала она себя. — Дура, дура, дура. Просто взгляд. Просто человек. Успокойся».
Но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью — напрягалось, когда он приближался, и расслаблялось, когда он отходил.
Однажды Лешка подошел попить воды из ее бутылки — она кивнула, разрешила, но когда он взял бутылку, ее пальцы на секунду замерли. Он не заметил. А она заметила.
«Отпусти, — приказала она себе мысленно. — Отпусти его из головы. Он не твой. Никогда не будет твоим. Зачем ты мучаешь себя?»
Но разве сердцу прикажешь?
Вечером, когда солнце начало садиться и берег окрасился в розовый цвет, все собрались расходиться по домам.
— Кто Марусю провожает? — спросила Таня. — Одну не отпустим, темно уже.
— Я провожу, — неожиданно сказал Лешка.
Маруся подняла брови, но ничего не ответила. Только кивнула.
Пошли не по главной улице, а через рощу. Лешка сам выбрал эту дорогу — короче, сказал он. И тише.
В роще было сумрачно, но не страшно. Березы стояли белые, как свечи, и в их ветвях уже застрекотали первые сверчки. Пахло травой, нагретой за день, и чуть сырой землей.
Они шли медленно. Лешка — чуть впереди, Маруся — сбоку, на полшага позади. Тропинка была узкая, и иногда их плечи почти касались.
— Скучно без Маши? — спросил Лешка, не оборачиваясь.
— Немного, — ответила Маруся. — А тебе?
— Не знаю. Привык уже.
Он помолчал, потом вдруг остановился. Остановилась и Маруся.
Лешка повернулся к ней. В роще было светлее, чем на тропинке — сквозь листья пробивался закат, и лицо его казалось то ли золотым, то ли розовым.
— Знаешь, — сказал он негромко, — я тебе одну вещь скажу. Только ты никому.
— Никому, — пообещала Маруся, и сердце ее забилось чаще.
— Я Машку люблю. Наверное, — он помялся, будто слова давались с трудом. — Но есть вещи, которые меня в ней бесят. Сильно бесят.
— Какие? — осторожно спросила Маруся.
Лешка вздохнул, провел рукой по волосам.
— Она за собой не смотрит. Совсем. Ходит в чем попало, волосы никогда не причешет, ногти… Тьфу, не хочу даже говорить. Дома все делает, это хорошо. Но красоты в ней нет никакой. Понимаешь? Она девушка, а ухаживать за собой не хочет. И когда я ей говорю — обижается.
Маруся молчала. Слушала, и внутри у нее все переворачивалось — от стыда, от неловкости, от непонятной радости, которую она тут же давила в себе.
— А вот ты, — Лешка посмотрел на нее прямо, в упор, — ты другая. Я сразу заметил. Волосы всегда уложены, платье красивое, идешь — как с картинки. За собой следишь.
— Спасибо, — тихо сказала Маруся. Голос чуть дрожал.
— Не за что, — ответил он. — Я просто говорю, как есть. Мне нравится твой типаж. Понимаешь? Если бы не Машка… — Он не договорил, махнул рукой. — Ладно, пошли. А то темнеет.
Они пошли дальше. Молча. Только ветер шуршал листьями, и где-то вдалеке лаяла собака.
Маруся шла и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Каждое его слово било прямо в сердце — то сладко, то больно. Он сказал, что она ему нравится. Сказал, что Маша не ухаживает за собой. Сказал, что если бы не Машка…
«Что — если бы не Машка? — думала она. — Что бы было?»
Но ответа не было. И не могло быть.
Когда они вышли из рощи, показались знакомые дома. В окнах уже горел свет, и на улице стало светлее.
— Спасибо, что проводил, — сказала Маруся, останавливаясь у калитки.
— Не за что, — повторил он. — До завтра?
— До завтра.
Она быстро, почти бегом, забежала во двор. Не оглянулась. Потому что знала: если оглянется — он увидит ее лицо. А на лице — все. И стыд, и радость, и страх, и то самое, о чем нельзя говорить.
Дверь дома хлопнула за ее спиной. Маруся прислонилась к стене в прихожей, закрыла глаза и выдохнула.
— Ты чего раскраснелась? — спросила мать Клавдия, выходя из кухни. — Бежала что ли?
— Да, бежала, — выдохнула Маруся. — Темно уже. Боялась.
За окном уже совсем стемнело. Сверчки стрекотали как сумасшедшие, и луна только начинала подниматься над крышами.
Но что-то случилось. И это «что-то» росло внутри, как сорняк, который не вырвать, сколько ни тяни.
Дверь в комнату Маруся захлопнула ногой, даже не обернувшись. В груди колотилось так сильно, что, казалось, ребра сейчас треснут. Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и попыталась вдохнуть поглубже — раз, второй, третий.
Не получалось.
Воздух входил короткими, рваными глотками, будто она только что пробежала километр. А ведь бежать ей не пришлось. Только услышать.
— Ты чего раскраснелась? — спросила мать Клавдия из коридора.
— Все нормально, мам, — отозвалась Маруся, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Устала просто.
— Ужинать будешь?
— Не хочу. Потом.
Шаги матери удалились. Маруся выдохнула, отлепилась от двери и на ватных ногах прошла к кровати. Села, обхватила колени руками. Перед глазами все еще стояла роща, закатный свет на его лице, и слова, которые он сказал: «Мне нравится твой типаж».
Она помотала головой, будто надеялась вытряхнуть эти слова обратно. Не вытряхнулось.
— Господи, — прошептала она. — Что же это такое.
Посидела так минуту, потом встала, подошла к столу. Достала из стопки учебников зеленую тетрадку — ту самую, в тонкой обложке. Нашарила ручку, села поудобнее, подвинула ближе настольную лампу. Свет включила — теперь не боялась разбудить, все уже спали в своих комнатах.
Открыла тетрадь на чистой странице. Подумала секунду. И начала писать.
Писала быстро, почти не отрывая руки. Буквы вылетали торопливые, неровные, какие-то колючие:
«Сегодня вечером. Провожал меня через рощу. Мы разговорились. Он сказал, что Маша за собой не смотрит. Что она не ухаживает. А мне сказал: "Ты другая. Ты за собой следишь. Мне нравится твой типаж". Сказал, что если бы не Машка… Не договорил. Но я поняла. Я все поняла, хотя не хотела понимать.
Меня трясло, когда он это говорил. Я не показывала виду, но внутри все перевернулось. Мне было стыдно, что я радуюсь этим словам. Но я радовалась. Очень. А потом стало еще стыднее.
Он смотрел мне в глаза. Прямо. Не отводил взгляд. А я отвела. Потому что если бы я не отвела — он бы все увидел. Все, что я прячу.
Зачем он мне это сказал? Зачем мучает меня? Или не меня, а себя? Или нас обоих?
Я не знаю. Я ничего не знаю. Но теперь я точно не смогу смотреть на Машу спокойно. И на него тоже».
Она остановилась, перечитала написанное. Подчеркнула слово «типаж» два раза — потому что оно врезалось в память больше всего. Потом дописала в самом низу, почти на полях:
«А еще я сегодня поняла, что отпустить его не получится. Как ни старайся».
Закрыла тетрадь, сунула обратно под учебники. Погасила лампу. Легла в кровать, укрылась с головой одеялом и долго смотрела в темноту, слушая, как стучит сердце.
Уснула под утро.
На следующий день Маша вернулась.
Маруся узнала об этом еще до обеда — пришло сообщение: «Я тут! Ура! Иду к тебе». И через десять минут подруга уже стояла на крыльце, загорелая, счастливая, с пакетом городских гостинцев.
— Маруська! — закричала Маша, бросаясь на шею. — Я так соскучилась! Город — это, конечно, круто, но здесь лучше. Чего ты такая бледная? Не высыпаешься?
— Все нормально, — Маруся улыбнулась. Постаралась, чтобы улыбка вышла естественной. — Просто вчера поздно легла.
— Пойдем на улицу? Все уже собрались! Лешка там, Витька, Таня с Колей. Я сейчас переоденусь только.
— Пойдем, — кивнула Маруся.
Они вышли вместе. Маша болтала без умолку — про город, про магазины, про то, как купила новые сережки. Маруся кивала, вставляла «угу» и «правда?» в нужных местах, а сама все думала: «Сейчас увижу его. Сейчас».
Увидела.
Он стоял у забора, спиной к дороге, и разговаривал с Витькой. Услышал голоса, обернулся. И когда увидел Машу — лицо его мгновенно изменилось. Расплылось в улыбке, мягкой, теплой, такой искренней, что Маруся на секунду замерла.
— Машка! — сказал он громко. — Вернулась!
Он подошел, обнял Машу за талию, притянул к себе и поцеловал в макушку. Маша засмеялась, что-то прошептала ему на ухо, и он кивнул, продолжая улыбаться.
Маруся смотрела на это и не верила своим глазам.
«Как? — подумала она. — Как он может? Вчера говорил мне такие слова, а сегодня обнимает ее, будто ничего не было?»
Она стояла в двух шагах, смотрела, как он гладит Машу по спине, как поправляет ей выбившуюся прядь волос, и внутри все переворачивалось. Не ревность даже — нет. Растерянность. Она не понимала, как это совмещается в одном человеке. Те слова — в роще. И эти объятия — здесь.
Но она взяла себя в руки. Улыбнулась шире, подошла ближе.
— Привет, Лешка, — сказала спокойно.
— Привет, — ответил он. Бросил на нее короткий взгляд — всего на секунду, ничего особенного. — Как спалось?
— Хорошо, — соврала Маруся. — А тебе?
— Нормально.
И все. Ни намека на вчерашний разговор. Ни тени той серьезности, с которой он смотрел на нее в роще. Только обычное, ровное, ни к чему не обязывающее «нормально».
Маруся выдохнула. И решила: «Ладно. Значит, ничего не было. Мне показалось. Он просто говорил, просто так. Не надо все усложнять».
Они пошли гулять всей компанией — снова к озеру, потом в рощу, потом на поле, где трава была по пояс. Маша держалась за руку с Лешкой, изредка чмокала его в щеку, и он улыбался, снисходительно, как старший брат.
Маруся старалась не отставать, шутила с Таней, спорила с Витькой о музыке, смеялась над Колей, который опять уронил что-то в траву. Внешне все было отлично. Внутри — тяжело, как если бы она тащила на спине мешок с песком.
Но самое странное началось позже.
Когда компания растянулась по узкой тропинке — Таня и Коля впереди, Витька с кем-то из местных замыкал шествие — Маша с Лешкой шли чуть в стороне, о чем-то своем. А Маруся оказалась позади всех, почти одна, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни.
И тут она почувствовала.
Кто-то оказался рядом. С левого бока. Она подняла голову — Лешка.
— Ты чего отстала? — спросил он. Голос обычный, спокойный.
— Не отстала, — ответила она. — Просто не тороплюсь.
Он ничего не сказал. Просто пошел рядом. И через несколько шагов, когда тропинка сузилась и пришлось идти почти вплотную, его рука — случайно? нет, будто бы случайно — коснулась ее локтя.
Совсем легкое касание. Пальцами. На секунду.
Маруся вздрогнула. Отскочила на шаг в сторону, как от огня. Лешка даже не посмотрел на нее — шел дальше, глядя вперед, и лицо его ничего не выражало.
«Показалось», — подумала Маруся. — «Просто ветка задела. Или он сам нечаянно».
Но через десять минут повторилось. Они вышли на открытое место, остановились передохнуть. Маруся села на пенек, пила воду. Лешка стоял рядом, смотрел на закат. Маша отошла к Танье — показать новые сережки.
И тогда, будто невзначай, когда никто не видел, Лешка сделал шаг в сторону Маруси. Его плечо коснулось ее плеча. Тепло, сквозь тонкую ткань платья.
— Извини, — сказал он тихо. — Тесно тут.
И отошел. На полшага. Но недалеко.
Маруся сидела, сжимая бутылку с водой, и чувствовала, как ее щеки заливает краской. Хорошо, что уже темнело.
«Это не случайно, — поняла она вдруг. — Он делает это нарочно. Касается меня. Проверяет что-то. Или дразнит. Или… не знаю».
Ей хотелось встать и убежать. Или остаться. Или сказать ему что-нибудь резкое. Или попросить, чтобы он ушел. Но она ничего не сделала. Сидела, смотрела в землю и молчала.
Когда расходились по домам, Лешка опять пошел провожать Машу — к ее дому, который в другой стороне. Марусю провожали Витька и Таня.
— Ты чего такая тихая сегодня? — спросила Таня, когда они шли по улице.
— Устала. На огороде помогала с утра, — ответила Маруся, и это была почти правда.
Дома она сразу прошла в свою комнату. Достала зеленую тетрадку. Открыла. Написала всего несколько строчек:
«Сегодня он обнимал ее при мне. Улыбался ей. А потом трогал меня. Случайно. Не случайно. Я не знаю. Я ничего не понимаю. Но от его прикосновений меня бьет дрожь. И мне очень стыдно, что это так».
Она положила ручку, закрыла тетрадь и долго сидела в темноте, глядя в окно. Там, за стеклами, шуршал сад, и кто-то далеко играл на гармони.
А на душе было так муторно, как будто она съела что-то несвежее и теперь не могла ни выплюнуть, ни проглотить.
Продолжение следует
