5 глава
Дни тянулись один за другим — теплые, июньские, наполненные запахом травы и речной воды. Но для Маруси они сделались какими-то колючими.
Потому что Лешка изменился.
Не сильно. Не так, чтобы сразу заметили все. Но она — замечала. Каждую мелочь. Каждый новый взгляд.
Раньше он смотрел на нее как на подругу своей девушки — вежливо, чуть отстраненно, без интереса. Теперь же его взгляд задерживался на ней дольше, чем следовало. Пару секунд — вроде бы ничего особенного. Но эти пару секунд жгли Марусю так, что она начинала смотреть в сторону, поправлять волосы, теребить край одежды — лишь бы не встретиться с ним глазами.
Он и здоровался с ней иначе. Раньше бросал короткое «привет» и шел дальше. Теперь останавливался, смотрел, улыбался. Улыбка была легкая, почти незаметная, но в ней чувствовалось что-то такое… личное что ли.
— Привет, Марусь, — говорил он, и в голосе появлялась какая-то новая, теплая нотка.
— Привет, — отвечала она и быстро отводила глаза.
Они по-прежнему гуляли всей компанией. По-прежнему купались, сидели у костра, слушали Витькины байки. Но Маруся не могла расслабиться ни на минуту. Она все время чувствовала на себе его взгляд. Даже когда не смотрела в его сторону — чувствовала.
Это напрягало.
Больше всего напрягало.
Потому что внутри все кричало: «Тебе же нравится! Радуйся!» — а разум отвечал: «Это неправильно. Он не твой. Он Машин. И вообще — что он за человек, если так ведет себя за спиной своей девушки?»
Маруся путалась в собственных чувствах, как в густом тумане. С одной стороны — она тянулась к нему. С другой — его новое поведение ее настораживало и даже пугало. Слишком уж ловко он умел быть разным: с Машей — одним, с ней — другим.
Она решила поговорить с подругой.
Случай представился в полдень, когда Маша зашла к ней позвать на прогулку, а Маруся как раз допивала чай на кухне.
— Маш, посиди со мной, — сказала она, кивнув на табуретку. — Поговорить надо.
Маша удивленно подняла брови, но села. Сложила руки на коленях, приготовилась слушать.
— Ты про кого? — спросила она.
— Про Лешку, — Маруся помялась, подбирая слова. — Ты не замечала… он как-то странно себя ведет в последнее время?
— Странно? — Маша нахмурилась. — В каком смысле?
— Ну, не знаю, — Маруся крутила в руках пустую чашку, не глядя на подругу. — Смотрит на меня как-то… дольше, чем надо. Здоровается как-то… по-особенному. Не как с твоей подругой, а… я не знаю, как объяснить.
Маша помолчала секунду, потом вдруг рассмеялась.
— Ой, Марусь, — сказала она, махнув рукой. — У тебя просто воображение бурное. Ты всегда такой была — все придумываешь, додумываешь, накручиваешь.
— Я не накручиваю, — тихо возразила Маруся.
— Накручиваешь, — твердо повторила Маша. — Лешка — он просто общительный. Со всеми здоровается одинаково. И на всех смотрит нормально. Просто ты к нему внимательнее приглядываешься, потому что он — мой парень. Вот тебе и кажется.
— А если не кажется? — спросила Маруся, поднимая глаза.
Маша вздохнула, взяла ее за руку.
— Слушай, — сказала она мягко. — Я знаю Лешку. Он меня любит. Мы с ним уже три месяца. Он ни разу не дал мне повода сомневаться. А ты — моя лучшая подруга. И то, что ты переживаешь за меня — это очень мило. Правда. Но честно? Мне кажется, тебе просто скучно тут, в деревне. Вот мысли и лезут всякие. Отдохни, расслабься. Все хорошо.
Маруся хотела сказать еще что-то, но осеклась. Маша смотрела на нее так открыто, так доверчиво, что спорить было невозможно.
— Может, ты и права, — сказала Маруся, выдавив улыбку. — Я просто переживаю за тебя.
— Не надо, — Маша встала, чмокнула ее в щеку. — Лучше пойдем гулять. Вон, солнце какое!
Они вышли. А Маруся всю дорогу думала: «Почему она не видит? Или я действительно все выдумываю?»
Но вечером того же дня все встало на свои места.
Гуляли на поле за деревней. Трава была по колено, пахло мятой и чем-то горьковатым. Солнце уже клонилось к закату, и тени тянулись длинные, синие.
Компания снова разбрелась кто куда. Таня с Колей ушли к реке, Витька куда-то позвонить. Маша собирала цветы в десяти шагах, напевала что-то под нос.
Лешка подошел к Марусе, когда она сидела на поваленном дереве и смотрела на облака.
— Можно? — спросил он, указывая на место рядом.
— Садись, — сказала Маруся, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Он сел. Не близко, но и не далеко. Такое расстояние, которое вроде бы и дружеское, а вроде уже нет.
Помолчали.
— Марусь, — сказал он вдруг, и в голосе появилась та самая новая, теплая нотка.
— Мм? — она не повернулась.
— Можно спрошу? Ты только не обижайся.
— Спрашивай.
Лешка помялся секунду, потом спросил:
— А у тебя кто-то есть? Ну, парень? В городе там, или еще где.
Маруся замерла.
Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Она знала, что можно сказать «нет». Это была бы правда. Но какая-то странная сила — то ли страх, то ли гордость, то ли желание защитить себя — толкнула ее на другой ответ.
— Есть, — сказала она. И сама удивилась тому, как легко это прозвучало. — В городе. Мы уже давно вместе.
Она соврала. Сорвалось с языка само собой, как выдох. И сразу стало стыдно. Но отступать было поздно.
Лешка повернулся к ней. Посмотрел внимательно, будто пытался разглядеть правду за ее словами.
— Правда? — спросил он тихо.
— Правда, — тверже, чем следовало, ответила Маруся.
И тогда он улыбнулся.
Не так, как улыбался обычно — открыто и просто. А как-то по-другому. Уголки губ приподнялись чуть-чуть, глаза сощурились, и в этой улыбке было что-то загадочное, почти насмешливое. Bудто он знал что-то, чего не знала она.
— Что? — не выдержала Маруся.
— Ничего, — ответил Лешка, не переставая улыбаться. — Просто… ничего.
Он встал, отряхнул штаны и пошел к Маше, которая уже махала ему рукой с букетом полевых цветов.
А Маруся осталась сидеть на поваленном дереве, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
«Зачем я соврала? — думала она. — Зачем, зачем, зачем?»
Она смотрела, как Лешка обнимает Машу, как забирает у нее цветы, как что-то говорит, отчего Маша смеется. И не могла отделаться от ощущения, что эта его загадочная улыбка была не просто так.
Будто он понял. Будто он знал, что она соврала. И теперь улыбался — то ли ее глупости, то ли чему-то своему.
Прогулка закончилась, когда солнце уже почти село и над деревней повисли сумерки — такие густые, что фонари казались маленькими желтыми точками в молочной темноте.
Маруся шла домой медленно, будто нехотя. Ноги сами несли ее к крыльцу, а мысли все еще крутились вокруг одной и той же картинки: Лешка улыбается той самой загадочной улыбкой, глаза прищурены, и он смотрит так, будто читает ее как открытую книгу.
«Он знает, — думала она. — Точно знает. Просто не говорит».
И от этого становилось еще хуже.
Она вошла в дом. Разделась в прихожей, повесила легкую кофту на вешалку. Из кухни пахло чем-то теплым — кажется, мать пекла пирог с яблоками. На плите стоял чайник, едва слышно посвистывая.
Мать Клавдия сидела за столом, перебирала гречку — ссыпала ее из мешка в стеклянную банку, внимательно, зернышко к зернышку. Увидела дочь, кивнула:
— Ну как погуляла? Что такая хмурая?
— Все нормально, мам, — ответила Маруся и тут же поняла, что звучит это неправдоподобно. Даже для самой себя.
Она села напротив, положила руки на стол, сцепила пальцы. Мать продолжала перебирать крупу, но краем глаза поглядывала на дочь.
— Нормально, говоришь? — переспросила Клавдия. — А глаза на мокром месте? У тебя, Маруся, всегда по глазам видно, когда что-то не так. Город тебя не научил врать, и слава богу.
Маруся опустила голову. Сидела так минуту, другую. В кухне тикали часы, и где-то за стеной отец Михаил щелкал пультом — переключал каналы.
— Мам, — сказала она наконец, и голос дрогнул. — Я тебе кое-что рассказать хочу. Ты только не ругайся.
Клавдия отложила в сторону банку с гречкой, вытерла руки о полотенце и повернулась к дочери всем телом.
— Я и не собираюсь ругаться. Говори.
Маруся глубоко вздохнула. Слова не хотели выходить, будто застревали в горле.
— Помнишь, я рассказывала про Машку, мою подругу?
— Помню. Хорошая девка. Веселая.
— У нее есть парень. Лешка. Он… — Маруся замялась, подбирая слова. — Он мне понравился.
Клавдия не перебивала. Сидела тихо, сложив руки на коленях, и смотрела на дочь внимательно, без осуждения.
— Сначала просто понравился, — продолжила Маруся. — Я думала, это пройдет. Ну, мало ли, бывает. Но не прошло. А потом… потом он начал как-то странно себя вести. Смотрит на меня дольше, чем на других. Улыбается как-то по-особенному. Здоровается не просто так, а будто… я не знаю, как объяснить.
— Будто выделяет тебя среди других? — подсказала мать.
— Да, — кивнула Маруся. — Именно. И сегодня он спросил, есть ли у меня кто. Я почему-то соврала, сказала, что есть парень в городе. Сама не знаю, зачем. Просто испугалась, наверное.
— Чего испугалась?
Маруся подняла глаза на мать. В них стояли слезы — еще не пролитые, но уже готовые сорваться.
— Я боюсь, мам, — сказала она тихо. — Потому что с одной стороны — он мне нравится. Очень. А с другой — я сама себя не узнаю. Я вру, я прячусь, я краснею, когда он смотрит. Но самое страшное — он теперь постоянно ко мне прикасается. Будто нечаянно. Рукой за локоть, плечом к плечу. А я от этого вздрагиваю. Мне страшно, мам.
Клавдия помолчала. Потом встала, налила в кружку теплого чаю — стоячего, почти черного — и поставила перед дочерью.
— Пей, — сказала она. — Успокоишься немного.
Маруся взяла кружку обеими руками, согрела ладони. Отпила маленький глоток.
— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Машка — моя лучшая подруга. Я не могу ее предать. Но и избавиться от этих мыслей не могу. Они меня съедают.
Мать долго смотрела на нее, потом вздохнула тяжело, по-бабьи, будто косточки заныли.
— Слушай меня, дочка, — сказала она твердо. — Я тебе сейчас правду скажу. Может, жесткую, но правду.
Маруся напряглась.
— Парни, они такие, — Клавдия покачала головой. — Особенно молодые. Им только одно нужно. Не всегда, конечно, но чаще, чем хотелось бы. Если этот Лешка при своей девушке на другую поглядывает, да еще и трогает исподтишка — значит, у него совести нет. Или совесть короткая, как у моего подола.
— Мам, — попыталась возразить Маруся.
— Дослушай, — мать подняла руку. — Он сначала глазками стреляет, потом рукой трогает, потом слово скажет ласковое, а потом — глядишь — и девушку увел у подруги. А ты потом мучайся и стыдись. И Машку потеряешь, и себя. Оно тебе надо?
Маруся молчала. Кружка в руках дрожала.
— Он хороший, — сказала она тихо. — Просто… запутался, наверное.
— Запутался, — мать усмехнулась невесело. — Не запутался он. Проверяет, насколько далеко может зайти. А ты поведешься — он дальше пойдет. И закончится все плохо.
Клавдия помолчала, помяла в пальцах край скатерти.
— Я не говорю, что он злодей, — добавила она уже мягче. — Может, и хороший парень. Может, и правда что-то чувствует. Но ты сама подумай: разве порядочный человек будет так делать — за спиной у своей девушки? Разве это по-честному?
Маруся поставила кружку на стол. Слезы все-таки покатились — сначала одна, потом другая, и она вытерла их тыльной стороной ладони.
— И что мне делать? — спросила она охрипшим голосом.
— А вот что, — мать наклонилась ближе, заглянула в глаза. — Держись от него на расстоянии. Будь вежливой, но холодной. Не оставайся с ним наедине. Если трогает — отстраняйся сразу, чтоб понял. И ни в коем случае не показывай, что он тебя задел. Поняла?
— Поняла, — еле слышно ответила Маруся.
— И главное, — Клавдия взяла ее за руку, сжала крепко, по-матерински, — помни: никто не стоит твоей совести. Никакой парень. Даже самый красивый. Даже с самыми голубыми глазами. Ты себя потом не простишь, если из-за него подругу потеряешь. А себя беречь надо. Себя — в первую очередь.
Маруся кивнула, всхлипнула и вдруг уткнулась матери в плечо. Клавдия обняла ее, погладила по голове, по спине, как в детстве.
— Все пройдет, — сказала она тихо. — У тебя все впереди. Будет еще много нормальных парней, не таких. А этот — забудь. Держись подальше, и само отпустит.
Они сидели так долго. Часы тикали. Где-то за окном заливался соловей — тонко, протяжно, почти печально.
Маруся вытерла последние слезы, отстранилась.
— Спасибо, мам, — сказала она. — Я попробую.
— Не пробуй, а делай, — строго ответила Клавдия. — А теперь иди умойся и спать ложись. Утро вечера мудренее.
Маруся встала, пошла к двери, но на пороге остановилась.
— Мам, — обернулась она. — Ты никому не расскажешь?
— Кому ж я расскажу-то? — мать развела руками. — Отцу твоему разве что. Но он мужик, он в таких делах не понимает ничего. Скажет — «пусть сама разбирается». Так что не бойся.
Маруся кивнула и пошла в свою комнату.
В комнате она долго стояла перед зеркалом, глядя на свое заплаканное лицо. Потом умылась холодной водой из графина, переоделась в ночную рубашку и легла.
Зеленая тетрадка лежала под подушкой. Она нащупала ее рукой, достала, открыла.
Писала долго, медленно, выводя каждую букву:
«Сегодня я все рассказала маме. Мне было стыдно и страшно, но она не ругалась. Она сказала, что Лешка — нехороший человек, если так ведет себя за спиной Маши. Что ему нужно только одно. Что я должна держаться на расстоянии.
Я знаю, что она права. Понимаю это умом.
Но сердцу не прикажешь.
Я боюсь завтрашнего дня. Боюсь увидеть его. Боюсь, что не смогу быть холодной. Боюсь, что он подойдет, и я снова вздрогну, и он все поймет.
Мама сказала: держись на расстоянии. А я не знаю, смогу ли.
Потому что когда он рядом — мне хочется, чтобы он был еще ближе. И это самое страшное».
Она закрыла тетрадь, сунула обратно под подушку, погасила свет настольной лампы.
Луна заглянула в окно — бледная, равнодушная. Сверчки за окном стрекотали свое, бесконечное, ни о чем.
— Смогу, — прошептала Маруся в темноту. — Должна. Я должна.
Но в голосе не было уверенности. Совсем.
Продолжение следует
