Столовая открывалась в 6 утра. Маша приходила в 5.45. Раньше всех. Раньше уборщицы. Раньше кочегара, который топил котел в подвале. Ключ у нее был свой, отдельный. Три года так. Включала плиту, ставила воду, резала хлеб. К шести все готово. Каша на плите, чай в большом чайнике, хлеб нарезан ровными ломтями.
Маша умела делать быстро и без лишних движений. Этому не учат, само приходит, когда делаешь одно и то же каждый день три года подряд. Рабочие шли с семи. Сначала по одному, потом гуще, после планерки сразу толпой. Маша знала их всех не по фамилиям из ведомости, а по лицам, по привычкам, по тому, как едят.
Силантьев из первого корпуса всегда брал две порции каши и никогда не брал суп. Говорил: «Жидкая не еда». Дед Митрич садился у батареи, грел руки о тарелку перед тем, как есть. Молодой Санька Першин всегда оставлял хлеб, брал и не ел, просто клал рядом. Маша убирала нетронутый. Однажды спросила, зачем берет. Он смутился, сказал, привычка, дома всегда был хлеб на столе. Она запомнила, стала класть ему хлеб сама, не спрашивая. Так с каждым. Маленькие вещи, которые никто не замечает, кроме нее. Кто без соли, кто любит погуще, кто после ночной смены ест молча и не надо с ним разговаривать. Работа такая. Не просто накормить, а правильно.
Четверо из второго корпуса пришли к обеду все вместе, как всегда. Рябов первый, широкий, с красным затылком. За ним Кунцев, поменьше, быстрый, с папиросой за ухом, которую никогда не курил в помещении. Моргун, молчаливый, с тяжелыми руками. И последним Зимин, бригадир. Пал Палыч, невысокий, но такой, что его всегда замечаешь первым. Сели за свой стол у окна. Всегда этот стол, даже если свободных было много, всегда сюда. Маша не знала почему, не думала об этом.
Рябов крикнул через зал:
– Котова, сегодня что?
– Щи и гречка с котлетой.
– Котлета большая?
– Как всегда.
– Ну, неси давай.
Она несла. Четыре тарелки со щами, четыре тарелки со вторым, хлеб. Ставила перед ними, уходила. Они говорили о своем, громко перебивая друг друга. Зимин что-то рассказывал про начальника цеха, остальные смеялись. Маша возвращалась на кухню. В середине обеда надо было принести еще хлеба, кончился на столах. Она взяла поднос, пошла через зал. Рябов в этот момент говорил что-то своим, наклонился к Кунцеву, тот заржал, Моргун ухмыльнулся. Зимин смотрел в тарелку, чуть улыбался. Маша прошла мимо их стола в полуметре. Никто не повернул головы. Никто не замолчал. Она прошла, как прошла бы мимо тумбочки, мимо окна, мимо любого неодушевленного предмета. Расставила хлеб по столам, вернулась на кухню.
Вера ждала ее в каморке за кухней. Там стоял маленький диванчик, где дочка спала в тихий час. Проснулась, сидела, листала картинки в книжке.
– Мам, есть хочу.
– Сейчас принесу.
Маша налила ей щей, отрезала хлеб. Вера ела аккуратно, обеими руками держала ложку. Четыре года, а уже серьезная. В Степана тот тоже был серьезный, немногословный. За стеной в зале гудел обед. К вечеру народу становилось меньше. Ни ужин, ни обед не все приходили. Маша домывала последние кастрюли, Вера уже спала на диванчике. «Степан сегодня в ночную, придет под утро, тихо, чтобы не разбудить». «Пятница, завтра выходной, можно встать позже, в половину шестого».
Рабочие расходились по корпусам. Зал пустел. Сначала быстро, потом медленно. Последние допивали чай, не торопясь. Маша вытирала столы, переставляла стулья, готовила на завтра. Четверо из второго корпуса все еще сидели. Это было не странно, иногда засиживались. Маша не обращала внимания. Мыла посуду у раковины, спиной к залу, слышала, как они разговаривают, не громко теперь, не как в обед. Потом разговор стих. Потом она услышала металлический звук, тихий, но отчетливый. Засов входной двери в столовую. Там был старый засов, деревянный брус в железных скобах. Маша никогда его не задвигала, просто знала, что есть. Кто-то задвинул его изнутри.
Она остановилась. Руки в мыльной воде, тарелка в пальцах. Обернулась. Четверо стояли посреди зала. Не сидели, стояли. Зимин смотрел на нее, Рябов тоже. Кунцев чуть улыбался, не весело, по-другому. Моргун смотрел в сторону, но не уходил. За окном темнело. Общежитие снаружи было тихим, рабочие разошлись, двор пустой. Маша стояла у раковины с тарелкой в руках, Вера спала за стеной.
Зимин сделал шаг вперед.
– Котова, – сказал он. – Спокойно, как говорят, когда уже решили. Иди сюда.
Маша не двигалась. Тарелка в руках. Мокрая, скользкая.
– Ты что, не слышишь? – Рябов. Голос другой, чем за обедом. Тише, но хуже от этого.
– Вера спит, – сказала Маша. Первое, что пришло в голову, как будто это имело значение.
– Ну и пусть спит, – сказал Кунцев. Улыбка не убралась с лица.
Маша посмотрела на дверь. Засов задвинут, она видела брус поперек. Окно над раковиной, маленькое, не вылезти. Второй выход через кухню, в коридор общежития, но там надо пройти мимо них. Зимин снова сделал шаг.
– Кричать не надо, – сказал он. – Степан твой в ночной, никого нет. Мы давно за тобой наблюдали. Какая ты красивая. Хотелось бы увидеть твое голенькое тело.
Он знал про Степана. Знал расписание. Маша поставила тарелку на край раковины. Медленно. Руки вытерла о передник. Смотрела на Зимина. Он был орденоносец, ударник. Его портрет висел на доске почета у проходной. Серьезное лицо, грудь с орденом. Маша проходила мимо этой доски каждый день три года.
– Пал Палыч, – сказала она тихо.
Он остановился. На секунду. Удивился, что по имени-отчеству. Этой секунды не хватило ни на что. Потом они сделали с ней то, о чем не говорят вслух. Домой она вернулась, когда Вера еще спала. Зажгла свет в каморке, тусклая лампочка под потолком. Посмотрела на дочку. Вера лежала на боку, рука под щекой, дышала ровно. Маша вышла, закрыла дверь тихо. Постояла в пустой столовой. Столы вытерты, стулья расставлены, все готово к завтрашнему утру. Она сделала это механически, раньше, чем они ушли, пока еще можно было делать привычные вещи. Четыре стула у окна. Пустые. Она погасила свет, вышла через кухню в коридор. Дошла до служебной комнаты, где они жили со Степаном, открыла дверь ключом. Легла, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Степан вернется под утро. Она скажет ему. Он должен знать. Она думала об этом долго. Как скажет? Какими словами? Потом перестала думать об этом и просто лежала. В шесть надо было открывать столовую.
Степан вернулся с ночной в половине седьмого. Маша не спала. Сидела на кровати, Вера рядом. Проснулась рано, чувствовала что-то, не плакала, но и не уходила. Прижималась к матери молча. Степан вошел, снял сапоги, посмотрел на Машу. Она не спала, это было видно сразу, и лицо было не такое. Он сел на стул напротив.
– Что случилось?
Она рассказала. Коротко, без подробностей. Кто, когда, как. Степан слушал. Лицо не менялось. Он вообще редко менял лицо. Когда она закончила, он сидел молча секунд десять.
– Заявление напишешь? – спросил он наконец.
– Да.
– Иди сейчас, я с Верой побуду.
Маша встала, накинула пальто. Пошла. Районное отделение милиции располагалось в деревянном бараке у дороги. Маша пришла в восемь, только открылись. Дежурный в фуражке смотрел на нее без выражения.
– По какому вопросу?
– Заявление написать.
Он дал бланк, указал на стол у стены. Она села, написала. Аккуратно, с датой, с именами всех четверых. Написала, что было. Подписала. Дежурный взял бумагу, прочитал. Прочитал еще раз, медленнее, посмотрел на нее. Потом снова в бумагу.
– Подождите.
Ушел вглубь барака. Маша ждала у стойки. Из-за стены слышались голоса. Ни громко, ни разобрать. Вернулся дежурный и с ним начальник. Пожилой, с усами, китель застегнут на все пуговицы. Взял бумагу у дежурного, прочитал стоя, не спеша. Поднял глаза на Машу.
– Свидетели есть?
– Нет.
– Другие пострадавшие?
– Нет.
Он помолчал. Положил бумагу на стойку, разгладил ладонью. Ненужный жест, просто чтобы что-то делать руками.
– Значит так, – сказал он. Голос не злой, почти сочувствующий, что было хуже злого. – Твои слова против их слов, четверо против одной. Зимин, бригадир, ударник, орден имеет. Понимаешь?
– Понимаю.
– Что ты понимаешь?
– Что не примете.
Он смотрел на нее, дежурный в углу изучал стену.
– Это не значит, что мы не верим, – сказал начальник. – Это значит, что без доказательств дело не возбудить. Закон такой.
Маша взяла заявление со стойки, сложила пополам, убрала в карман пальто.
– Спасибо, – сказала она. Вышла.
Степан ждал дома. Вера играла на полу с катушками от ниток, единственная игрушка, которую взяла из дома сама. Маша вошла, сняла пальто.
– Как? – спросил Степан.
– Не приняли.
Он кивнул, встал, подошел к окну. Стоял спиной к ней, смотрел на заводской двор.
– Зимин знает, что ты ходила?
– Не знаю. Наверное, узнает.
Степан молчал. Долго, минуты три, не меньше. Маша сидела на кровати, ждала.
– Мне на работу, – сказал он наконец. Не повернулся. – Иди.
Он оделся, вышел. Не поцеловал. Раньше всегда целовал, уходя. Три года так. Просто вышел. Маша смотрела на закрытую дверь, потом взяла Веру на руки. Степан вернулся вечером поздно. Маша слышала, как он идет по коридору. Шаги другие, не такие, как обычно. Остановился у двери, постоял, потом вошел. Не посмотрел на нее сразу. Снял куртку, повесил, прошел к шкафу, открыл.
– Степ, – сказала Маша.
Он не ответил. Достал чемодан, старый, картонный, с металлическими застежками. Поставил на кровать. Начал складывать вещи методично, без спешки. Рубашки, брюки, бритвенный прибор.
– Степан, – повторила она, – что ты делаешь?
– Видишь, что?
– Я вижу, я спрашиваю, зачем?
Он остановился, посмотрел на нее первый раз за весь вечер.
– Маш, я не могу здесь жить. Голос ровный, без злобы. Это было страшнее, чем если бы кричал. Ты понимаешь, я с ними в одном цеху, каждый день их вижу. Не могу.
– А я могу?
Он не ответил, продолжил складывать.
– Ты знаешь, что они сделали? – сказала Маша.
– Знаю.
– И уходишь?
– Да.
Она смотрела на него. Он собирал вещи. За стеной Вера проснулась, тихо возилась, потом слезла с дивана, пришла в комнату. Увидела чемодан, увидела отца.
– Пап, – сказала она, – ты куда?
Степан не ответил. Застегнул чемодан, щелк, щелк, взял в руку. Вера подошла, обхватила его ногу руками.
– Папа, куда? Папа, не уходи.
Степан наклонился, аккуратно взял ее руки, разжал пальцы. Осторожно, не грубо, аккуратно, как берут хрупкое, чтобы не сломать. Отцепил от своей ноги, выпрямился, взял чемодан.
– Степан, – сказала Маша.
Он вышел. Дверь закрылась, не хлопнула, просто закрыла. Вера стояла посреди комнаты, смотрела на дверь. Не плакала, не поняла еще или поняла слишком хорошо. Маша стояла у стены. За стеной соседняя комната второго корпуса, там жили двое из четверых. Слышно было хорошо, стены тонкие, барачные, голоса, смех. Рябов что-то рассказывал, громко, довольно, хозяйски, остальные смеялись. Пятница вечером, выходные впереди, настроение хорошее. Маша подошла к Вере, подняла на руки, дочка была теплая, тяжелая, обхватила мать за шею. Маша стояла посреди комнаты и держала дочку. Смотрела на стену, откуда доносился смех. Лицо было спокойное, совсем спокойное.
Прошла неделя. Маша открывала столовую в 5.45. Варила кашу, резала хлеб, ставила чайник. Все как раньше. Руки делали сами. Три года выработали порядок, который не надо было обдумывать. Директор общежития Федор Иванович зашел в среду после обеда, сел на стул у раздачи, поставил папку на колени.
– Маша, значит так. Комнату служебную надо освободить. Она на двоих записана, на тебя и на Котова. Котов выписался. Ты одна с ребенком. По норме тебе одной такая площадь не положена.
– Куда переехать?
– В седьмую комнату. Там сейчас никого. Меньше, но одной хватит.
– Хорошо.
Федор Иванович помялся. Хотел еще что-то сказать, не сказал. Закрыл папку, ушел. Маша перенесла вещи в седьмую комнату за один вечер. Вещей было немного. Ее, Верины, Степановы он забрал сам. Седьмая комната была меньше. Одно окно во двор, крашеные стены, две кровати. Вера обошла комнату кругом, потрогала стену, посмотрела на мать.
– Здесь будем жить?
– Здесь.
– А папа придет?
– Спи, – сказала Маша.
Четверо приходили каждый день. Завтрак, обед, ужин. Свой стол у окна, свои разговоры. Зимин первого дня после пятницы кивнул ей через зал, обычно, как кивал всегда. Она кивнула в ответ, принесла тарелки, ушла на кухню. На третий день Рябов сказал ей в спину:
– Котова, каша пересолена.
Она вернулась, забрала его тарелку, принесла другую.
– Нормально? – спросила.
– Нормально, – сказал он. Не посмотрел на нее. Она ушла.
Жизнь в столовой шла своим ходом. 80 рабочих три раза в день, семь дней в неделю. Маша готовила, раздавала, мыла. Вера сидела в каморке. Вечером они шли в седьмую комнату. Некуда было ехать. Родителей нет. Мать умерла, когда Маше было 17, отца не знала. Из родни тетка в Кургане, но они не виделись лет 8, и денег у тетки не было. Степан ушел, алиментов не платил, пока не платил, может потом. Жалование поварихи 80 рублей. На еду и на Верин гардероб хватало, на билет до Кургана нет. Маша не уехала.
Огород за общежитием был казенный, небольшой участок земли за дровяным сараем. Летом там сажали картошку и лук для столовой. Сейчас осень, урожай собран, земля голая. Маша ходила туда по вечерам, просто так, подышать. Вера иногда с ней, иногда спала уже. В дальнем углу у старого деревянного забора росло кое-что еще. Не огородное, само выросло, давно, раньше, чем Маша здесь появилась. Высокое, темно-зеленое, листья крупные с зазубринами. Другие не замечали, угол дальний, туда не ходили. Маша заметила еще в первое лето, остановилась, посмотрела, вспомнила. Бабушка показывала ей такую траву в деревне под Шадринском, когда Маше было лет десять. Они шли вдоль канавы, бабушка указала палкой.
– Вот это запомни, Маша, как называется, для чего? – говорила, Маша слушала.
Бабушка знала много трав.
– Одни лечат, – говорила она, – другие нет.
Маша запомнила. Теперь она стояла у забора в темноте и смотрела на траву. Долго стояла. Потом наклонилась, сорвала несколько стеблей аккуратно у самого корня. Распрямилась, подержала в руках, убрала в карман передника, пошла обратно. Дома Вера уже спала. Маша зажгла лампу, достала стебли из кармана, разложила на столе. Смотрела. Думала о бабушке, о том, что та говорила и чего не говорила. Бабушка была человек конкретный, без лишних слов. Показывала. Вот это так, вот это этак. Объясняла только то, что нужно знать, остальное сам думай. Маша думала. Потом убрала стебли в тряпочку, завязала, положила в ящик стола под бумаги. Легла спать.
На следующий день она сварила новый суп. С утра до завтрака, пока никого не было на кухне. Бульон варила долго, на медленном огне, без спешки. Добавила коренья, лук, перец. И еще кое-что. Немного, на кончике ножа, размешала тщательно, чтобы не осталось следов. Попробовала ложкой. Хорошо. Густой, наваристый. Пахнет правильно. Разлила по кастрюлям. Это отдельно, для четвертого стола. К обеду столовая наполнилась. Маша раздавала. Кому что, всё по порядку.
Четверо пришли вместе, как всегда, сели у окна. Рябов потянул носом.
– О, – сказал он, – сегодня вкусно пахнет.
– Суп новый, – сказала Маша, – попробуйте.
Зимин взял тарелку. Посмотрел, цвет хороший, гуще видна. Отпил с ложки.
– Неплохо, – сказал он, – неплохо, Котова.
Остальные тоже взяли, ели. Маша ушла на кухню. Встала у окошка раздачи. Небольшое окно в стене, через него видно четвертый стол. Смотрела. Четверо ели. Разговаривали о своем. Рябов попросил добавки. Крикнул через зал. Она налила, принесла. Он поблагодарил, не глядя. Она вернулась на кухню. Постояла у плиты. На лице была улыбка, тихая, почти незаметная. Такая бывает, когда человек думает о чем-то своем и не знает, что улыбается.
Рябов заболел в ноябре. Сначала никто не обратил внимания. Осень, все кашляют, дело обычное. Он пришел на завтрак с красными глазами, сказал Кунцеву:
– Что-то нехорошо мне.
– Выпей водки на ночь, пройдет, – сказал Кунцев.
Рябов засмеялся. Не прошло. Через три дня он не пришел на смену. Фельдшер из медпункта Клавдия Степановна пришла к нему в комнату, послушала, померила температуру. 37,8, невысокая, но держится. Желудок болит, слабость.
– Грипп, наверное, – сказала она. – Лежите, пейте чай.
Рябов лежал, пил чай, не проходило. К концу недели он встал, решил, что лучше. Пришел на завтрак, сел за свой стол. Маша принесла кашу. Он посмотрел на тарелку, отодвинул.
– Не лезет что-то.
– Может, бульону? – спросила Маша. – Легкого, куриного.
– Давай.
Она принесла бульон, он выпил половину, встал, пошел на смену. В обед не пришел, лег снова. Рябов был крепкий мужик, 42 года, никогда не болел серьезно. Так, насморк раз в год и все. Работал без больничных 15 лет подряд, гордился этим. Говорил, у меня организм, как у лошади. Теперь лежал и не понимал. Ни температура, ни кашель, ни что-то конкретное. Просто плохо. Мутно в голове, в животе тянет, ноги копченые*. Встанет, через час снова ложится. Поест, через полчаса тошнит. Клавдия Степановна пришла снова, взяла кровь на анализ. Анализ пришел через три дня. В норме, все в норме. Она развела руками.
– Может, нервы? Стресс какой-то?
– Какой стресс? – сказал Рябов. – Я сроду не нервничал.
– Ну, не знаю тогда. Отдыхайте.
Кунцев, Моргун и Зимин навещали через день. Приходили вечером, садились на стулья, рассказывали новости с завода. Рябов лежал, слушал, иногда смеялся. Смех был не такой, как раньше. Тише.
– Леха, ты чего разлегся? – говорил Кунцев. – Не помирай давай.
– Да иди ты, – говорил Рябов. – Вот встану и дам тебе.
Смеялись. На третью неделю Зимин зашел один. Сел, помолчал.
– Слушай, – сказал он, – может в область поехать, в нормальную больницу. Клавдия твоя ничего не понимает.
– Само пройдет. Рябов, уже три недели. Пройдет, говорю.
Зимин посмотрел на него. Рябов похудел, это было заметно. Лицо серое. Зимин встал, ничего не сказал, ушел. На следующий день Маша попросила передать бульон. Кунцев заходил к Рябову после ужина, она перехватила его в коридоре, протянула кастрюльку, накрытую крышкой.
– Передашь Лёхе? Куриный, сварила вот.
Кунцев взял, посмотрел на неё с удивлением.
– Ты чего это?
– Больной человек, бульон помогает.
– Ну ты даёшь, Котова, – он покачал головой. – Добрая баба.
Пошёл к Рябову. Рябов выпил бульон весь, впервые за две недели что-то пошло с аппетитом. Кунцеву сказал: «Хороший бульон, скажи спасибо». Кунцев сказал Маше на следующий день. Лёха просил передать спасибо.
– Поправится, я рада, – сказала Маша.
Кунцев снова посмотрел на неё. Странно немного, что она вот так. Потом пожал плечами и пошёл. Маша вернулась на кухню. Рябову стало лучше на три дня. Встал, поел нормально, даже на завод сходил, половину смены. Сказал Зимину:
– Отпускает, видишь, само проходит.
Зимин посмотрел на него молча. Потом снова хуже, резко, за ночь, утром не встал вообще. Клавдия Степановна пришла, послушала, нахмурилась.
– Вот что, Рябов, надо в район везти, я здесь больше ничего не понимаю.
– Да ладно...
– Не ладно, собирайтесь.
Санитарная машина пришла к обеду. Рябова вынесли на носилках. Сам идти мог, но фельдшерица сказала лежать. Кунцев нес его вещи в мешке. Зимин стоял у входа, смотрел. Маша стояла у кухонного окна. Рядом Вера пришла, вышла из каморки, встала рядом, взяла мать за руку.
– Мам, его куда везут?
– В больницу.
– Он умрет?
– Не знаю, – сказала Маша. Смотрела, как грузят носилки.
Рябов поднял голову, посмотрел на окна общежития. Маша не отошла от окна. Он ее не увидел или увидел, неважно. Двери захлопнулись. Машина тронулась. Вера потянула за руку.
– Мам, пошли.
Маша не двигалась. Смотрела вслед машине, пока та не скрылась за углом. Потом отвела взгляд, посмотрела на дочку.
– Пошли, – согласилась она.
Пошла обратно на кухню. Обед еще не закончился. На следующий день за столом у окна сидели трое. Четвертый стул стоял пустой. Зимин посмотрел на него, когда садился, один раз быстро. Потом ел молча. Кунцев говорил про завод, Моргун слушал. Маша принесла тарелки. Три тарелки поставила перед Зимином, перед Кунцевым, перед Моргуном. Четвертую держала в руке, посмотрела на пустой стул, убрала тарелку обратно на поднос, повернулась, пошла на кухню.
– Котова!
Она обернулась. Зимин смотрел на нее, не как обычно, внимательнее.
– Что? – сказала она.
Он помолчал секунду.
– Ничего, – сказал он. – Иди.
Она пошла. Зимин смотрел ей в спину. Потом перевел взгляд на пустой стул. Потом на свою тарелку, взял ложку, начал есть.
Кунцев заметил это в январе. Утром не мог завязать шнурки, пальцы не слушались, будто чужие. Подумал, замерз, в комнате холодно, батарея плохо греет. Подышал на руки, потер, завязал кое-как. Пошел на смену. На смене хуже. Он работал на сборке. Мелкие детали, точность нужна. Мастер Савельев подошел, посмотрел на его руки, ничего не сказал. На следующий день подошел снова.
– Кунцев, у тебя руки трясутся.
– Знаю.
– Давно?
– Да нет, недавно. Пройдет.
– Не пройдет, скажи. Переведу куда попроще, не позорься.
Кунцев не ответил. Савельев ушел. К обеду руки немного успокоились. Кунцев решил. Точно пройдет. Временное что-то. Пришел в столовую, сел с Моргуном. Зимин теперь обедал в конторе, сам по себе, объяснений не давал. Маша принесла тарелки.
– Сереж, ты чего такой? – сказала она. – Лицо нехорошее.
– Нормальное лицо, – сказал Кунцев. – Неси давай.
Она поставила тарелку, ушла. Кунцев взял ложку, рука дрогнула, суп плеснул через край. Он выругался тихо. Моргун сделал вид, что не заметил. В феврале мастер Савельев перевел его на подсобные работы. Кунцев пришел к нему в конторку, встал у двери, руки в карманах.
– Савельев, ты что делаешь?
– Кунцев, у тебя руки, ты видишь, что с руками?
– Временно это.
– Может, временно. А пока временно, на подсобных. Деталь запоришь, план встанет.
– Я пятнадцать лет на сборке.
– Знаю.
Савельев смотрел на него без злобы, просто устало.
– Поправишься — вернешься. Иди, Кунцев.
Кунцев вышел. Подсобные работы — таскать ящики, убирать стружку, подносить материал. Работа для молодых пацанов, у которых первый месяц на заводе. Кунцев делал молча, не разговаривал ни с кем. Злился. Не на Савельева, на руки. На то, что не слушаются, на то, что непонятно откуда. К врачу пошел в марте, сам дошел, без уговоров. Клавдия Степановна послушала, пощупала, заставила поднять руки, сжать кулаки. Кулаки сжимались плохо, пальцы не шли до конца.
– Нервы, – сказала она. – Переутомление нервной системы.
– Какое переутомление? Я подсобником работаю.
– Нервы не только от работы бывают. Таблетки пить будешь успокоительные?
Таблетки он пил две недели. Спать стал лучше, это да. Руки не изменились. Пришел снова.
– Не помогает.
Клавдия Степановна посмотрела на его руки. Долго смотрела.
– В район надо ехать, Кунцев. Я здесь больше что сделать не знаю.
– В район, – повторил он. – Значит, совсем не знаешь.
– Совсем, – согласилась она. – Честно, – сказала, без уверток.
Кунцев встал, надел куртку. У двери остановился.
– Клавдия Степановна, это серьезно?
Она помолчала секунду.
– Езжай в район, Кунцев.
В столовую он продолжал ходить. Садился с Моргуном, вдвоем теперь, два прибора на четырехместном столе. Ел медленнее, чем раньше. Ложку держал крепче, аккуратнее, старался, чтобы не было заметно. Однажды утром Маша вышла из столовой, в коридоре стоял Кунцев, возился с курткой. Пуговица верхняя, пальцы подходили к ней, хватали, скользили, пуговица не давалась. Он не видел Машу, смотрел на пуговицу, сопел негромко. Маша подошла, молча взяла его пуговицу, застегнула. Одно движение. Отступила. Кунцев поднял голову, смотрел на нее. Она смотрела в ответ, спокойно, без жалости, просто смотрела.
– Спасибо, – сказал он.
Она кивнула, пошла обратно в столовую. Кунцев стоял в коридоре, смотрел ей вслед. Что-то было в этом. Он не мог сформулировать что. Что-то в том, как она подошла, как застегнула, как ушла. Он постоял секунду, потом пошел на смену. В апреле Кунцев не пришел на завтрак. Моргун пришел один. Сел за стол, смотрел на дверь, ждал. Кунцев не появился. Маша принесла тарелку.
– Серёжа не придёт сегодня? – спросила она.
– В больницу забрали, – сказал Моргун. – Вчера вечером. Плохо ему стало совсем.
– Жалко, – сказала Маша.
Моргун посмотрел на неё, кивнул. Маша вернулась за стойку, взяла второй прибор, тарелку, ложку, хлеб, убрала обратно. Поставила на стол один. Вышла, принесла суп. Поставила перед Моргуном. Он смотрел на пустые места, там, где сидел Кунцев, там, где раньше сидел Рябов. Два пустых стула, два прибора, которых нет. Потом посмотрел на Машу. Она уже шла обратно к стойке, спиной к нему с пустым подносом. Моргун смотрел на ее спину, потом на пустые стулья, потом снова на Машу. Что-то в его лице изменилось, не подозрение, слово было бы слишком сильным, просто беспокойство. Тихое, неясное, без причины, которую можно назвать. Маша зашла за стойку, взяла половник, помешала суп в кастрюле.
– Моргун, – сказала она через окошко, – тебе добавить?
Он посмотрел на свою тарелку, почти полная еще.
– Нет, – сказал он, – не надо.
Маша кивнула, поставила половник, занялась своим. Моргун сидел за столом и ел медленно. Не разговаривал, не с кем было. Смотрел в тарелку. Моргун перестал ходить в столовую в мае. Просто однажды утром не пошел на завтрак. Жена Тамара, они жили в посёлке в трёх километрах от общежития, Моргун ездил на велосипеде, собрала ему с собой хлеб и яйца вкрутую. Он взял, не объяснил зачем. Вечером она спросила.
– Витя, ты чего из столовой ушел? Раньше хвалил, говорил, вкусно там.
– Надоело, – сказал он.
– Что надоело?
– Просто надоело. Ты не готовь мне с собой, я сам возьму, что надо.
Тамара смотрела на него.
– Ты похудел? – сказала она.
– Не похудел.
– Витя, я вижу.
Он не ответил. Лег спать. Долго не засыпал, лежал на спине, смотрел в потолок. Тамара дышала рядом ровно, заснула быстро. Он слушал ее дыхание и думал. Ни о чем конкретном, просто думал. Крутилось что-то, не складывалось в слова. Рябов в больнице два месяца уже, Кунцев в больнице. Оба здоровые мужики были крепкие, оба заболели одинаково, непонятно, постепенно, врачи разводят руками. Моргун лежал и думал. Потом перестал думать, заставил себя. Что за чушь? Мало ли что бывает, совпадение. Заснул под утро.