На работе держался. Смену отрабатывал полностью, не жаловался. Но Тамара была права. Похудел. Сам видел в зеркале по утрам. И спал плохо. Это уже две недели. Клавдия Степановна осмотрела его в июне. Послушала, пощупала живот.
– Переутомление, – сказала она. – Отдыхать надо.
– Я только что с выходных.
– Значит, мало. Возьми отгулы, посиди дома, поешь нормально. Тамара твоя хорошо готовит?
– Хорошо.
– Вот и ешь дома, отдыхай.
Моргун взял три дня отгулов, сидел дома. Тамара готовила борщ, котлеты, кашу. Он ел, спал, никуда не ходил. К концу третьего дня стало лучше, голова яснее, живот не тянет. Он вернулся на завод. Смену отработал нормально, но в столовую не пошел. Завод был маленький, 300 человек, все знали всех. К июлю разговоры пошли по всем цехам. Рябов в больнице, Кунцев в больнице, Моргун на больничном, нет, уже вышел, но какой-то нехороший. У станка, в курилке, в раздевалке говорили вполголоса, что-то в том корпусе нехорошее. Может, вентиляция? Там давно плохая вентиляция, сколько раз писали начальству. Может, химия какая? Завод все-таки, мало ли что, в воздухе. Говорили по-разному, никто ничего не знал точно.
Директор завода Петр Семенович вызвал санитарного инспектора. Тот приехал, походил по цехам, понюхал, взял пробы воздуха. Через неделю пришел результат. Все в норме. Вентиляция в норме. Химия в норме. Разговоры не утихли. Просто стали тише. Однажды в обед Моргун проходил мимо столовой, остановился у окна. Внутри шел обед, рабочие за столами, гул голосов. Маша стояла у плиты, мешала что-то в большой кастрюле, спиной к окну, не видела его. Моргун стоял и смотрел. Смотрел на ее спину, на руки, которые держат половник, на то, как она работает, ровно, без лишних движений. Три года он ел ее еду каждый день, хвалил, вкусно говорил. Котова готовить умеет. Стоял и смотрел. Маша не оборачивалась. Моргун отошел от окна, пошел быстро, не бегом, просто быстро, как идут, когда хотят уйти, но не хотят, чтобы это было заметно. Обедать он не пошел, съел в раздевалке хлеб, который принес с собой.
К осени Моргун выправился. Почти. Тамарина еда, нормальный сон, меньше думать о ерунде. Вернулся на полную смену, работал как раньше. Только в столовую не заходил. Так и не зашел ни разу с мая. В сентябре Маша вышла во двор с чайником, кипяток для кухни, колонка была во дворе. Моргун шел мимо со стороны второго корпуса, увидел ее, остановился. Маша тоже остановилась, посмотрела на него.
– Витя, – сказала она, – здравствуй, давно не видела тебя.
– Здравствуй.
– Как здоровье?
Он смотрел на нее, на чайник в ее руке, на ее лицо. Спокойное, приветливое, обычное.
– Нормально, – сказал он.
– Хорошо, – она улыбнулась. – Рада, что поправился.
Он кивнул, пошел дальше, не оглянулся. Шел через двор, слышал за спиной, как скрипнула дверь столовой, она вернулась внутрь. Дошел до второго корпуса. Вошел. Ночью не спал. Лежал, смотрел в потолок. Тамара спала рядом. Он думал о том, как она сказала «Рада, что поправился». Голос ровный, лицо обычное. Улыбка, как всегда. Маша всегда улыбалась. Он не помнил ее без улыбки. Рябов в больнице, Кунцев в больнице. Он сам два месяца непонятно что. Маша работает в столовой, каждый день, готовит для всех. Мысль пришла, и он ее отогнал. Глупость, чушь, баба посуду мой, при чем тут совпадение, болезни бывают. Отогнал. Мысль ушла, вернулась. Он лежал и не спал до рассвета. Думал о том, что не может назвать словами. Что-то было в том, как она стояла у окна, в том, как несла чайник, в том, как улыбнулась. Что-то, что он видел и не видел одновременно. Под утро он сказал себе: «Не думай об этом, ты не знаешь ничего, не знаешь». Это была правда. Но спать он так и не смог.
Зимин не болел. Пока Рябов лежал в районной больнице, пока Кунцев не мог застегнуть пуговицу, пока Моргун сидел дома на отгулах, Зимин работал. Полная смена, план выполнен, бригада в порядке. Орден на доске почёта, портрет у проходной. Всё как было. В столовую он перестал ходить еще зимой. Просто так получилось, не из осторожности. Директор завода Петр Семенович предложил обедать в конторе. У них там был стол. Клавдия Степановна приносила из столовой на двоих. Зимину было удобнее, тише, без разговоров с рабочими. Он согласился. Думал ли он о том, что происходит с тремя? Думал. Рябов, Кунцев, Моргун, все трое из его бригады, все трое заболели в течение года. Он думал об этом и говорил себе: «совпадение». Работа тяжелая, возраст, у кого-то нервы, бывает. Себя он из этого ряда не вынимал, просто не думал в эту сторону. Он здоров, он ест дома и в конторе, он в порядке.
1 мая был заводской праздник. Директор устроил общий стол. Во дворе длинные доски на козлах, скамейки, весь завод, 300 человек. Маша готовила с утра салаты, холодец, пироги, горячее. К 12 все было готово. Зимин сидел рядом с директором, почетное место, как положено орденоносцу. Ел то, что было на столе. Холодец хороший, плотный, пирог с капустой, салат за рабочий класс. Маша ходила между столами, подносила, подкладывала, убирала пустое. Зимин видел ее краем глаза, она не смотрела на него, была занята, народу много. Праздник прошел хорошо. Зимин вернулся домой в хорошем настроении. В июне заболел. Боль пришла резко, в животе, справа, под ребрами. Не острая сначала, тупая, ноющая. Он решил, съел что-то, пройдет. Не прошло. К вечеру сильнее. Ночью не мог лежать на правом боку. Клавдия Степановна осмотрела, нахмурилась.
– Зимин, тебе в область надо. Я здесь не разберусь.
– Что там?
– Печень, по всей видимости. Но что именно, не мой уровень.
– Серьезно?
– Езжай, там скажут.
В областную больницу его положили сразу. Анализы, снимки, консилиум. Врачи серьезные, в белых халатах, говорили между собой терминами, которых он не понимал. К нему обращались вежливо, объясняли мало. Через три дня пришел лечащий врач, немолодой, с усталым лицом.
– Пал Палыч, у вас поражение печени. Нетипичная картина. Редкий случай. Надо полежать. Понаблюдаем.
– Это лечится?
– Будем разбираться. Пока режим, диета, капельницы.
– Сколько лежать?
– Посмотрим.
Зимин лежал. Капельницы, анализы, обходы. Смотрел белый потолок. Думал о бригаде, кто за него, все ли в порядке. Думал о доме. Думал о том, что орден не помогает, когда лежишь в больничной палате с иголкой в вене. На десятый день он вышел в коридор, размяться, ноги затекли от лежания. Шел медленно, держась за стену. У окна в конце коридора стоял кто-то в сером халате. Зимин подошел ближе. Рябов. Похудевший сильно. Зимин не видел его с осени, с тех пор, как увезли. Лицо серое, под глазами темно. Но стоит, сам, не лежит.
– Леха, – сказал Зимин.
Рябов обернулся. Посмотрел на него долго, без улыбки.
– Ты тоже сюда, – сказал он.
– Не вопрос.
Зимин не ответил. Из палаты напротив вышел еще один, в таком же сером халате, медленно. Кунцев. Правая рука прижата к боку, пальцы не разгибались до конца, Зимин увидел сразу. Трое стояли в больничном коридоре, смотрели друг на друга. Зимин смотрел на Рябова, на Кунцева. На их лица, серые, усталые, незнакомые почти. Он помнил их другими, громкими, сытыми, за столом у окна.
– Что у тебя? – спросил Рябов наконец.
– Печень, говорят. А у тебя?
– Желудок, кишечник. Врачи сами не понимают толком.
– У меня руки, – сказал Кунцев. Коротко, без подробностей.
Замолчали. В коридоре было тихо, только где-то за дверью капельница тихо булькала. Трое мужиков в одинаковых серых халатах, еще год назад здоровые, сейчас здесь. Рябов первый отвел взгляд, посмотрел в окно.
– Ладно, – сказал он, – пойду лягу.
Ушел в палату. Кунцев тоже ушел, молча, не попрощался. Зимин остался у окна, стоял, смотрел на больничный двор внизу. Ночью не спал, лежал, смотрел в потолок. Капельницу убрали до утра, рука свободная, можно было лежать удобно. Но сон не шел. Думал. Что общего у троих? Он гонял эту мысль по кругу. Медленно, методично, как привык решать задачи на производстве. Завод. Все трое на заводе. Но на заводе 300 человек, больше никто не болел.
Второй корпус. Но там 20 человек, остальные здоровы. Общежитие. Рябов и Кунцев живут там. Он нет. Значит, не общежитие. Что еще? Столовая. Мысль пришла тихо, почти случайно. Он ее отогнал. Чушь, бред. Повариха готовит суп. При чем тут? Рябов болел желудком. Кунцев руками. Он сам с печенью. Три разных болезни. Мысль ушла. Вернулась. Он вспомнил. Рябов ел в столовой каждый день, Кунцев каждый день, Моргун тоже, пока не перестал. Сам он ел в конторе всю зиму и весну, а на Первомае общий стол.
Маша готовила. Через месяц после Первомая он здесь. Мысль не уходила теперь. Он лежал и думал о Маше Котовой. О том, как она носила тарелки, как здоровалась через зал, как улыбалась. Тихая, невидимая обслуга. Он вспомнил пятницу того года, засов на двери. Лежал и думал. Потом сказал себе: «Ты не знаешь ничего. Это может быть совпадение. Ты больной мужик в больнице, которому ночью лезет в голову всякое. Может совпадение». А может, нет. Он лежал до рассвета. Когда в коридоре зашаркали шаги, санитарка с тележкой, начало утреннего обхода, он позвал в дверь.
– Эй, сестра!
Санитарка заглянула.
– Чего вам?
– Позвоните в милицию.
Голос ровный, решение принято.
– Мне надо поговорить со следователем.
Санитарка смотрела на него.
– Это срочно? – спросила она.
– Да, – сказал он.
Горбатов приехал в областную больницу во вторник. 40 лет, серый пиджак, блокнот в кармане. Из тех следователей, которые не делают лишних движений, говорят мало, слушают много, записывают дословно. В районном отделении его не любили, слишком въедливый, не умеет закрыть дело быстро и красиво. Зимина он опросил первым, сидел у кровати, писал. Зимин говорил про столовую, про Первомай, про то, что трое из четверых заболели одинаково, непонятно. Горбатов не перебивал. Когда Зимин закончил, перечитал записи, задал три уточняющих вопроса, встал.
– Повариха давно там работает?
– Три года.
– До этого болезни в общежитии были?
– Не помню таких.
– Хорошо.
Пошел к Кунцеву. Кунцев говорил коротко. Да, столовая, да, каждый день ел, да, руки. Горбатов записал. Спросил про пятницу того года. Зимин упоминал. Кунцев помолчал. Сказал, было дело. Горбатов записал. Рябова он не опросил. Рябов умер три недели назад. Горбатов сделал пометку в блокноте. На завод он приехал на следующий день. Клавдия Степановна принимала его в медпункте. Маленький кабинет, шкаф с лекарствами, топчан. Горбатов сел на стул, открыл блокнот.
– Рябов, Кунцев, Зимин. Все трое ваши пациенты?
– Рябов и Кунцев мои. Зимин сразу в область уехал.
– Диагнозы разные?
– Разные. Это меня и смущало. Если б одинаковые, я бы хоть версию имела. А так, у одного желудок, у другого руки, у третьего печень.
– Смущало? Значит, думали об этом.
Клавдия Степановна посмотрела на него.
– Думала, – сказала она. – Только думать и думать. Разные вещи.
– Что думали?
– Что не знаю.
Она говорила аккуратно, взвешивала слова.
– Что совпадение странное? Что три мужика из одной бригады за год — это много?
– Еще что?
Она помолчала.
– Они все в столовой ели, кроме Зимина, который в конторе. Но на Первомае все вместе. Общий стол. Котова готовила.
Горбатов записал. Не прокомментировал. Директор Петр Семенович принял его в кабинете, предложил чай. Горбатов отказался.
– Котова Мария, повариха. Давно работает?
– Три года.
– Нареканий не было?
– Никаких. Хороший работник.
Директор помолчал.
– Муж ушел от нее в прошлом году, одна с ребенком. Я ей комнату оставил, куда ей ехать. В 1958 году она заявление в милицию писала.
Директор поднял глаза.
– Откуда вы?
– Из архива.
– Заявление не приняли. Что вы знаете об этом?
Пётр Семёнович смотрел в стол. Долго.
– Знаю, – сказал он наконец. – Тогда все знали.
– Зимин был орденоносец, ударник. Я не вмешивался.
Пауза.
– Наверное, надо было.
Горбатов записал. Разрешение на эксгумацию он получил через 4 дня. Судмедэксперт Василий Тихонович работал неделю. Горбатов ждал в районе. Занимался другими делами, но думал об этом. Картинка складывалась. Медленно, без спешки. Как складываются картинки, когда не торопишься. Тихонович пришел сам. Позвонил. Сказал: «Приезжайте». Сидели в его кабинете. На столе бумаги с таблицами, Горбатов не смотрел в них, смотрел на Тихоновича.
– В тканях алкалоиды, – сказал Тихонович, – специфические. Я три дня искал в литературе, нашел в одном учебнике, ленинградском, 1953 года. Редкое растение, в практике почти не встречается. В учебниках есть, в жизни единичные случаи.
Название. Тихонович назвал, Горбатов записал.
– Где растет?
– Средняя полоса, Урал, Сибирь. Предпочитает влажные места, у заборов, у канав. Может расти на огородах, как сорняк.
Горбатов посмотрел на него.
– Как попадает в организм?
– Через пищу. Если добавить в горячее блюдо, алкалоиды переходят в бульон, в суп. Вкус почти не меняется, запах тоже.
Тихонович помолчал.
– Медленно накапливается. При небольших дозах симптомы расплывчатые, у разных людей разные. Кто-то желудком, кто-то нервной системой, кто-то печенью. Зависит от организма. При больших дозах смерть. Официально сердечная недостаточность. Именно так у Рябова и записано.
В кабинете было тихо.
– Вы можете это подтвердить официально? – спросил Горбатов.
– Не вопрос. Могу, – сказал Тихонович.
Огород при общежитии был за дровяным сараем. Горбатов шел через двор, шофер ждал машины. Нашел огород, небольшой, осенний, земля перекопана, картошка убрана. Прошел вдоль грядок к дальнему углу. У забора трава стояла высокая, темно-зеленая, листья крупные с зазубринами. Горбатов остановился. Достал из кармана листок. Он попросил Тихоновича нарисовать. Тот нарисовал аккуратно, с подписью. Развернул, сверил. Смотрел на траву, на листок, на траву. Потом поднял глаза на окна общежития. Второй этаж, третье окно.
– Там жила Котова, – он уточнял у коменданта. – Окно занавешено.
Снова посмотрел на траву. Она росла спокойно. У забора, в углу, где никто не смотрит. Росла, как росла. Три года. Горбатов постоял. Сложил листок, убрал в карман. Пошел к машине. Шофер увидел его, потянулся к ключу зажигания.
– Нашли, что искали? – спросил он.
Горбатов сел, закрыл дверь, смотрел прямо перед собой.
– Едем в столовую, – сказал он.
Шофер завел мотор. Машина тронулась. Вдоль общежития, мимо сарая, мимо огорода. Горбатов смотрел в окно. В дальнем углу у забора трава. Темно-зеленая, высокая. Проплыла мимо и осталась за стеклом. Растет, как ни в чем не бывало.
В час дня столовая была полная. Горбатов вошел, остановился у двери. Огляделся. Длинный зал, восемь столов, почти все заняты. Гул голосов, стук ложек, запах борща и жареного. Обычная заводская столовая, каких он видел сотни. Взял поднос, встал в очередь. Человек семь впереди, двигалась быстро. Рабочие брали не глядя, привычка, знают, что будет. Горбатов смотрел вперед. За стойкой раздачи работала женщина. Тридцать лет, может, чуть больше, он плохо определял возраст женщин. Темные волосы под белым колпаком, передник. Накладывала борщ, быстро, точно, одинаковые порции. Не смотрела на очередь, смотрела в кастрюлю, в тарелки, в работу. Когда до Горбатова осталось двое, подняла глаза, посмотрела на него. Секунда, он в пиджаке, не в рабочей робе, явно не с завода. Она отметила это, он видел, как отметила, и вернулась к работе.
– Борщ, второе? – спросила она, когда он подошел.
– Да, и хлеб.
Наложила, протянула тарелки, он взял поднос, отошел. Сел за стол у стены, не у окна, там сидели рабочие, шумно. У стены тихо, можно думать. Есть не торопился. Борщ был темный, густой, с хорошей кислинкой. Горбатов ел медленно, не потому что растягивал удовольствие, просто так ел всегда. Жена говорила: «Ты за обедом тоже расследование ведешь». Он не спорил. Смотрел на зал. На рабочих. Едят, разговаривают, смеются. Обычный обед. Смотрел на раздачу. Котова работала, не останавливаясь. Очередь не кончалась.
Она накладывала, подавала, принимала подносы с грязной посудой. Машинально почти. Тело делало свое. Голова, может, другим занята. Он макал хлеб в борщ. Думал. Тихонович сказал, через пищу, в горячее блюдо. Вкус почти не меняется. Три года. Рябов каждый день, Кунцев каждый день, Моргун, пока не почуял. Зимин ел в конторе и только на Первомае за общим столом. Горбатов доел борщ, взялся за второе, котлета с гречкой. Хорошо приготовлена, котлета мягкая. Он ел и думал о том, что хорошая стряпня и то, чем она занималась, это одно и то же. Одни руки, одна кухня.
Маша наблюдала из окошка раздачи. Незнакомый в пиджаке сидел у стены и ел медленно. Не торопился. Рабочие обычно торопятся, у них перерыв 40 минут, надо успеть. Этот не торопился. Смотрел на зал. Иногда на раздачу. На нее. Маша накладывала следующим, принимала грязные подносы, отвечала на вопросы. Работа шла. Краем глаза тот за столом у стены. Она видела таких. Не часто, но видела. Приезжали иногда из района по разным делам. Проверки, комиссии, что-то еще. Обычно шли к директору, в столовую не заходили.
Этот зашел. Встал в очередь, как все, взял поднос, сел. Ест борщ. Медленно. Хлеб макает. Маша отвернулась, следующий в очереди ждал. Когда снова посмотрела, он доедал борщ. Доскреб до дна, отложил ложку. Посмотрел на тарелку секунду, потом поднял голову, посмотрел на нее через зал. Маша не отвела взгляд, смотрела в ответ, спокойно, как смотрит человек, которому нечего скрывать или который очень хорошо научился так смотреть. Горбатов сказал через зал, негромко, но в обеденном гуле его голос прошел.
– Вкусно!
Маша кивнула.
– Спасибо.
Он встал, взял поднос, пошел к раздаче. Горбатов шел через зал медленно. Не как идут, когда несут грязную посуду, а как идут, когда думают о чем-то еще. Рабочие не обращали внимания. Он подошел к окошку, поставил поднос. Маша стояла по другую сторону стойки, взяла его тарелки, поставила в стопку. Взяла ложку, опустила в таз с водой. Горбатов не отходил. Она подняла глаза. Между ними была стойка, деревянная, крашеная, с вырезанным окошком. Подносы, стопки тарелок, запах борща. Обычная раздача обычной столовой. Он смотрел на нее, она смотрела на него. В зале гудел обед, голоса, смех, стук посуды. Все как всегда. Горбатов сказал тихо, почти спокойно, без интонации, которая что-то значит.
– Мария Котова?
– Да, – сказала она.
– У меня есть несколько вопросов.
Маша смотрела на него. Одну секунду, две. Лицо не изменилось.
– Подождите, – сказала она. – Я только сниму фартук.
Развязала тесемки, сняла передник, сложила аккуратно. Положила на полку под стойкой. Вышла из-за раздачи. Горбатов смотрел на ее руки, спокойные, без дрожи. Те самые руки, которые три года готовили борщ для восьмидесяти рабочих.
– Пойдемте, – сказала она.
И пошла к свободному столу в углу. Рабочие разошлись к двум. Маша убрала столы, собрала грязную посуду, вытерла клеенки, расставила стулья. Горбатов сидел у стены и ждал. Не предлагал помочь, не торопил, просто сидел. Когда зал опустел, она поставила чайник. Вышла из-за стойки, принесла две чашки, поставила на стол. Села напротив. Горбатов достал блокнот, открыл на чистой странице.
– Мария Котова, – сказал он, – работаете здесь три года.
– Три года.
– До этого где работали?
– В Шадринске. Тоже поваром в столовой при швейной фабрике.
– Сюда почему переехали?
– Муж переехал. Я за ним.
– Муж сейчас где?
– Ушел.
Она говорила ровно, без паузы.
– Год назад.
Горбатов записал, перевернул страницу.
– Рабочих знаете хорошо?
– Знаю. Три года, всех знаешь.
– Рябов Алексей, Кунцев Сергей, Моргун Виктор, Зимин Павел Павлович. Эти четверо часто в столовой бывали. Каждый день. Стол у окна, всегда один и тот же. Замечали что-то особенное в их состоянии последний год? Рябов заболел осенью, потом Кунцев. Моргун на отгулы брал.
Помолчала.
– Жалко было смотреть. Хорошие мужики были.
– Были, – повторил Горбатов.
Она посмотрела на него.
– Зимин сейчас в больнице, – сказала она.
– Он поправится?
– Не знаю.
Чайник закипел. Маша встала, налила в чашки. Поставила перед ним, перед собой. Горбатов взял чашку, отпил. Горячий, крепкий.
– Огород за общежитием, – сказал он. – Ваш?
– Казенный. Там все сажают, кто хочет. Я картошку сажала, лук.
– В дальнем углу у забора трава растет, высокая, темно-зеленая.
Маша держала чашку двумя руками, смотрела на него.
– Видела такую, – сказала она.
– Что это за трава?
– Бабушкина. Она меня учила. Это от многих болезней помогает. Давно там растет. Я ее не трогала.
– Бабушка где жила?
– Под Шадринском. Умерла, когда мне 17 было.
– Она вас травам учила?
– Учила. Она много чего знала. Старые люди знали.
Горбатов записывал медленно, аккуратно. Маша сидела напротив и ждала.
– Вы этой травой пользовались?
– Нет.
– Совсем нет?
– Совсем.
Голос ровный, без паузы.
– Бабушка говорила, есть травы лечебные, есть которые нельзя без знания. Я без знания не берусь.
Горбатов посмотрел на нее поверх блокнота. Она смотрела в ответ, спокойно, прямо. Чашку держала двумя руками, пальцы не двигались. Он записал последнее слово, закрыл блокнот. В столовой было тихо. За окном завод гудел, ровно, привычно, как гудит всегда. Обычный день, третья смена начинается в четыре. Из каморки за кухней донесся звук, тихий, детский. Вера напевала что-то, слов не разобрать, просто мелодия. Горбатов повернул голову на звук, смотрел на дверь каморки, потом снова на Машу. Она сидела напротив и смотрела на него. Лицо спокойное, не напряженное, не расслабленное. Просто спокойное, как бывает у человека, который давно решил что-то и живет с этим решением.
Горбатов думал. Он думал о Тихоновиче, об алкалоидах в тканях, о редком растении из ленинградского учебника. Думал об огороде, о траве у забора в дальнем углу, о том, как она растет три года и никто не смотрит. Думал о пятнице того года, о засове на двери, о заявлении, которое не приняли. Думал о Зимине в больничном халате, о Кунцеве с непослушными пальцами, о Рябове, которого уже нет. Думал о Вере, которая напевает за дверью. Мысли шли по кругу. Улики, факты, улики. Алкалоиды, трава, столовая, три года. Все сходилось в одну точку, и эта точка сидела напротив него и держала чашку двумя руками. Доказать можно. Трава есть, Тихонович подтвердит. Показания Зимина есть, этого хватит для возбуждения дела. Он сидел и думал.
– Рябов умер, – сказал он наконец.
Маша смотрела на него.
– Знаю, – сказала она тихо. – Жалко человека.
Горбатов молчал. Она молчала тоже. За окном завод гудел. Из каморки Вера. Тихая мелодия без слов. Горбатов смотрел на Машу. Она смотрела на него. Между ними чашки с чаем, деревянный стол, пустой зал столовой. Он думал о том, что написано в учебниках, про долг, про закон, про то, что следователь обязан. Думал о том, что не написано нигде, про пятницу с засовом на двери, про заявление, которое вернули, про мужа, который ушел молча с чемоданом. Думал о Вере. Долго думал. Дольше, чем надо было думать. Горбатов встал, убрал блокнот в карман пиджака, застегнул пуговицу. Взял чашку, допил последний глоток чая, поставил на стол.
– Спасибо за обед, Мария Котова, – сказал он. – Хорошо готовите.
Она смотрела на него снизу вверх. Ничего не сказала. Он взял пиджак со спинки стула, надел, одернул. Пошел к выходу. У двери остановился, стоял спиной к ней, секунду, две, не оборачивался. Просто стоял. Потом вышел. Дверь закрылась, не хлопнула, сама закрылась на пружине. Маша сидела за столом. Слышно было шаги по двору, потом хлопнула дверца машины. Мотор завелся, постоял секунду и удалился, затих за углом. Стало совсем тихо. Маша взяла его чашку, посмотрела на нее. Обычная чашка, белая, с синей полоской. Такие в столовой все одинаковые. Встала, отнесла в мойку, поставила. Постояла у раковины секунду, потом пошла к каморке, открыла дверь. Вера сидела на диванчике, складывала что-то из бумаги.
– Мам, смотри, – сказала она, – я лодочку сделала.
– Красивая, – сказала Маша.
Вошла, закрыла дверь за собой. Рапорт Горбатов написал в тот же вечер. Сидел в районном отделении, перед ним чистый лист. За окном темнело. Коллеги уходили домой, здоровались, он кивал. Писал долго. Не потому что не знал, что писать. Знал. Просто писал медленно:
«Причина смерти Рябова Алексея Ивановича установлена – сердечная недостаточность. Заболевания Кунцева, Моргуна и Зимина имеют характер профессиональных, рекомендуется проверка условий труда во втором цехе. Признаков криминала не обнаружено».
Перечитал, поставил подпись, дату, сложил в папку, закрыл. Папку сдал в архив на следующий день, расписался в журнале. Больше к этому делу не возвращался. Только иногда, за обедом, дома, когда жена ставила на стол тарелку с супом, он смотрел на нее секунду, одну секунду. Потом брал ложку и ел.