Продолжение первой части.
Володя осторожно закрыл дверцу светлой иномарки. Он всегда так делал — берег вещи, берег семью, берег Нину.
— Я подожду тебя здесь, Нин. Не торопись, пусть врач посмотрит внимательно, — густым, спокойным басом сказал муж. И поправил воротник ее дорогого кашемирового пальто.
Нина кивнула. Ей было тридцать девять. Жизнь давно вошла в сытую, ровную колею. У Володи был свой небольшой строительный бизнес. В их просторной четырехкомнатной квартире стояла идеальная чистота, в полированных дверцах тяжелой чешской стенки отражался свет хрустальной люстры, дети учились в престижном лицее. Все было правильно. Только последний месяц Нину начало подводить сердце. Оно сбивалось с ритма, стучало глухо и тяжело, отдавая ноющей болью в левую лопатку. Врачи районной поликлиники развели руками и направили в областную кардиологию.
Ветер гнал по асфальту жухлые октябрьские листья. Нина поднялась по бетонным ступеням клиники. Здание было серым, с облупившейся по краям зеленой краской. У входных дверей, прямо возле ржавого пандуса, стояла инвалидная рычажная коляска.
Нина сделала шаг к двери и остановилась. Пальцы ее вдруг мелко задрожали, выпуская кожаную сумочку. Сумка мягко шлепнулась на бетон.
Женщина, стоявшая у коляски, медленно повернула голову. На ней была выцветшая, дешевая синтетическая куртка, какие продавали на китайских рынках. Волосы, коротко остриженные, почти полностью поседели. Кожа на лице обветрилась, покрылась глубокими, резкими морщинами, а руки были красными и огрубевшими от тяжелой работы.
Но Нина узнала эти глаза.
Рита. Ее лучшая подруга. Ее главное в жизни предательство.
И тут взгляд Нины опустился ниже. В инвалидной коляске сидел мужчина. На его щеке багровел старый шрам. Под выцветшей курткой угадывались острые, худые плечи. А ниже бедер пустовали штанины, аккуратно подвернутые и заколотые крупными металлическими булавками.
Саша спал. Он уронил голову на грудь, глубоко и тяжело дыша.
Нина сделала неверный шаг вперед. Двадцать лет накопленной обиды внезапно вскипели, поднимаясь к горлу удушливой волной. Она вспомнила свои бессонные ночи, сплетни соседок, тотальную пустоту внутри, которую Володя потом годами лечил своей заботой.
— Как ты смеешь смотреть мне в глаза? — прошептала Нина. Голос сорвался на сип. — Вы украли мою жизнь. Оба.
Рита посмотрела на нее. В ее взгляде не было ни вины, ни страха. Только бездонная, высушивающая усталость.
— Отойдем, — глухо сказала Рита. — Не буди его. Ему и так тошно после капельниц.
Они отошли за угол бетонного крыльца, подальше от стылого осеннего ветра. Рита достала дешевую сигарету без фильтра. Чиркнула спичкой, пряча огонек в огрубевших красных ладонях. Точно так же, как делала это в юности у калитки.
— Ничего я не крала, Нинка, — сказала она, выпуская едкий дым. — Я тебе жизнь спасла.
Нина нервно поправила воротник кашемирового пальто.
— Спасла? Тем, что прыгнула к нему в постель, пока я ждала писем?
Да, тогда в восемьдесят втором все было именно так. Но Рита вдруг усмехнулась. Сухо, без радости.
— Не было никаких писем, Нина. Точнее, было одно. В самом конце. В восемьдесят третьем, когда его часть подорвалась. Он написал тебе с госпиталя. Написал, что ног больше нет. Что стал обрубком.
Рита затянулась, и кончик сигареты тревожно вспыхнул.
— Он просил тебя не приезжать. Умолял вычеркнуть его из памяти. Писал, что не хочет ломать тебе судьбу.
Нина перестала дышать. Холодный ветер бил в лицо, но она его не чувствовала.
— Где это письмо? — едва слышно выдавила она.
— Я его сожгла, — жестко, как топором отрубила Рита. — Прямо там, за фанерным окошком почты. Я знала тебя, Нина. Ты бы поехала. Из своего правильного, святого чувства долга ты бы примчалась в Ташкент. Стала бы ему сиделкой. Мыла бы судна, таскала бы его на себе. И через пять лет возненавидела бы и его, и себя.
А Рита любила его. Любила со школы, зло, отчаянно, понимая, что Саша смотрит только на правильную, светлую Нину с ее русыми косами.
— Я взяла билет на поезд, — продолжала Рита, глядя поверх Нининого плеча. — Приехала к нему в палату. И сказала, что ты всё узнала про ноги. И что ты отказалась от него. Сказала, что ты испугалась.
Нина оперлась рукой о шершавую стену поликлиники. Внутри всё рушилось. Вся её выверенная, сытая реальность с чешской стенкой, спокойным Володей и иномаркой у ворот оказалась построена на чужой лжи.
Она думала, что Рита предательница. А Рита добровольно взяла на себя этот тяжелый, невыносимый крест. Взяла чужую инвалидную коляску, нищету и ежедневную боль, позволив Нине остаться чистой жертвой и построить счастливую жизнь.
— Он же... он же возненавидел меня, — по щекам Нины потекли слезы, размывая дорогую тушь.
— Да, — спокойно кивнула Рита. Уронила окурок на асфальт и растерла его стоптанным ботинком. — Зато он выжил. Злость здорово держит на этом свете, Нина.
За углом скрипнули тормоза рычажной коляски. Саша проснулся.
Рита мгновенно подобралась. Лицо ее снова стало непроницаемым.
— Уходи, — тихо, но властно сказала она Нине. — Не смей к нему подходить. Не смей ломать мою легенду. Пусть лучше думает, что ты предала, чем узнает, что я ему врала двадцать лет. Не добивай его.
И она отвернулась. Рита подошла к коляске, привычным, выверенным движением поправила плед на пустых штанинах Саши. Что-то тихо ему сказала. Он кивнул, не поднимая глаз. Они медленно покатились по пандусу вниз, к автобусной остановке. Две фигуры в выцветших куртках на фоне серого осеннего неба.
А Нина осталась стоять на бетонном крыльце. Она плакала, не закрывая лица руками. Плакала о Саше, о себе и о страшном, разрушительном подвиге женщины, которую она двадцать лет проклинала.
Конец
А как вы считаете, дорогие читатели? Было ли у Риты право решать судьбу подруги? Что это — великий подвиг ради любви или жестокое преступление против правды?
Поделитесь своим мнением в комментариях, мне очень важно знать, как бы вы поступили на месте героинь.
👍 Если история тронула вас — ставьте лайк и подписывайтесь на канал! Впереди еще много честных рассказов о нашей непростой, но настоящей жизни.