Когда врач вышел из палаты и сказал, что надежды мало, Ирина сначала подумала о памперсах. Не о смерти, не о слезах – о памперсах. Где купить, какой размер, хватит ли пенсии до конца месяца.
Потом она стояла в аптечном отделе и смотрела на упаковки. Стояла долго. Фармацевт спросил, помочь ли чем. Ирина кивнула, но не сдвинулась. В кармане завибрировал телефон. Катя прислала фотографию – пирс, закат, бокал с чем-то розовым. Подпись: «Наконец-то выдохнула». Ирина выключила экран и сунула телефон обратно в карман.
***
После выписки мама пролежала почти год. Ирина уволилась с работы – сначала взяла отпуск, потом больничный по уходу, потом просто написала заявление. Директриса долго молчала в трубку. Потом сказала: «Ирина Сергеевна, возвращайтесь, как сможете». Но Ирина уже знала, что «сможет» – это слово из другого словаря. Не из её теперешнего.
Дни тянулись одинаково. Укол, перевернуть, обтереть, каша на воде. Мама почти не говорила – только смотрела. И в этом взгляде было всё: и «прости», и «спасибо», и «когда это кончится». Ирина отвечала ей так же, глазами.
Днём приходила медсестра, Наталья Петровна. Ирина выбегала в магазин – и всё время с чувством, будто её отпустили погулять. Она ходила между полок и трогала пачки печенья. Просто так.
А потом случилась проблема. Лекарства заканчивались, пенсию задержали на неделю, а медсестра сказала: «Если не купим специальные впитывающие простыни, начнутся пролежни. А это уже заражение». Ирина сидела в опустевшей кухне и пересчитывала мелочь. Впервые за месяцы она пожалела, что не попросила у Кати больше. И тут же себя возненавидела за это.
В тот же вечер неожиданно приехал Лёша – Катин муж. Один, без предупреждения. Привёз пакет с фруктами и две пачки дорогих памперсов.
– Катя просила передать, – сказал он, глядя в сторону. Помолчал. – И ещё… Ир, ты не думай. Она ночами не спит. Всё плачет, говорит, что трусиха. Боится смотреть на маму. Как увидит – у неё паника, сердце колотится. Она не потому, что не хочет. Она потому, что сломалась по-своему.
Ирина не ответила. Только кивнула.
Лёша уехал так же тихо, как приехал. А Ирина достала из мусорного ведра разорванную открытку – ту, что с утра пришла из Анталии, с видом на море. Склеила скотчем. Потом подумала и всё-таки прочитала маме вслух: «Привет, мамулечка! Море прекрасное…» Мама шепнула: «Пусть отдохнёт». Ирина впервые не промолчала. Сказала: «Да, мам. Пусть».
***
Катя звонила по воскресеньям.
– Ирусь, ну как вы там? Держитесь?
– Держимся.
– У нас Максимка в школу пошёл, учительница жалуется на почерк. Представляешь?
– Поздравляю.
– А Лёшу повысили. И кухню наконец из Италии привезли. Только плитка не того оттенка, пришлось ругаться…
– Кать, я кормлю маму.
– А, да-да. Всё, целую.
Ирина клала трубку. Однажды после такого звонка она заметила, что Катя не положила трубку сразу – ещё секунду всхлипывала на том конце. Ирина замерла, но ничего не сказала. Просто ждала, пока связь прервётся сама.
Деньги от Кати приходили первого числа. Пятнадцать тысяч. Ирина знала, что Катя переводит их с чувством выполненного долга. Но в один из месяцев пришло на тысячу больше. И короткое сообщение: «Купи маме что-нибудь вкусное. Пожалуйста».
Открытки копились на холодильнике стопкой. К февралю их было четырнадцать.
***
Мама ушла в марте. Ночью, тихо. Ирина сидела рядом и держала её за руку. Рука была тёплая ещё минуту. Потом стала другой.
Она просидела так до рассвета. Не плакала.
Катя приехала через двенадцать часов. Вошла – и с порога заголосила. Громко, навзрыд, сползая по стене. Соседка тётя Галя выбежала из кухни с полотенцем: «Ну что же ты, Катюш, ну что же ты, деточка…» Ирина смотрела на это и ничего не чувствовала. Пустоту.
На кладбище Катя шла впереди. На поминках сидела рядом с батюшкой и вытирала глаза – так, чтобы не размазать тушь. Тётя Галя подкладывала кутью, шептала: «Ты покушай, силы нужны». Катя кивала и отодвигала тарелку.
Говорили много. Про мамины пироги, про ткацкую фабрику, про одинаковые красные платья. Катя рассказывала с улыбкой сквозь слёзы. Ирина молчала.
К десяти вечера гости разошлись. Катя сказала мужу: «Лёш, ты езжай в гостиницу. Я приберусь и подъеду». Он поцеловал её в макушку и ушёл.
Ирина начала собирать тарелки. Катя села за стол, поджала ногу.
– Ир, поставь чайник.
Ирина поставила. Достала из серванта две чашки с синим васильком. Чай заварился – мята, последняя из маминой банки.
– Знаешь, я не могла приехать раньше, – сказала Катя. – У Максимки олимпиада. И у Лёшиной мамы давление. Ты же понимаешь.
– Я не спрашивала.
– Я просто объясняю.
– Катя. Я не спрашивала.
Катя взяла чашку обеими руками.
– Ир, я видела, как ты на меня весь вечер смотрела. Как будто я виновата.
– Я никак не смотрю.
– Смотришь. И я знаю, о чём ты думаешь: что я бросила. Что я мразь, а ты святая.
Ирина поставила чашку.
– Я так не думаю.
– Думаешь, – Катя повысила голос. – Все так думают. А я, между прочим, деньги слала. Всё, что могла.
– Я знаю.
– Не надо меня винить, Ир. Ты сама выбрала. Ты сама тогда сказала – «я справлюсь, у тебя маленький, занимайся им». Я не ты. У меня семья, работа. Я не могла.
– Ты могла приехать хоть раз. Не на двенадцать часов, а на два. Просто посидеть рядом. Но ты не приехала.
Повисла тишина. Катя смотрела в чашку.
– Ты права, – сказала она тихо. – Не приехала. Боялась. Лёша тебе, наверное, рассказал. Я думала, если увижу маму так – рассыплюсь и не соберусь. А про себя думала: Ирка сильная, она выдержит. Это я себе говорила, чтобы легче было. Но легче не стало.
Катя всхлипнула – не театрально, а по-детски, шмыгнув носом.
– Ир, я не умею просить прощения. Но ты… не молчи, а?
Ирина смотрела в окно. За окном шёл мокрый снег.
– Допивай чай, – сказала она. – И поезжай в гостиницу. Завтра… завтра поговорим.
Катя допила. Встала. В прихожей надела куртку, уже взявшись за дверь, обернулась:
– А чашки ты помоешь?
– Помою.
– Ладно.
Дверь закрылась тихо.
Ирина осталась одна. Посидела, потом встала, вылила свой нетронутый чай в раковину. Помыла обе чашки. Поставила их обратно в сервант, на кружевную салфетку.
***
Полгода они почти не разговаривали. Эсэмэска на день рождения от Кати: «Поздравляю. Здоровья». Ирина не ответила. В библиотеке на полставки пахло пылью и старой бумагой – хороший, правильный запах.
В ноябре Катя приехала без звонка. С обоими детьми. Открыла дверь своим ключом – оказалось, не выбросила. С порога: «Где ведро?» Ирина молча показала.
Катя вымыла коридор, кухню, комнату. Перемыла сервиз с васильками. Поправила кружевную салфетку. Дети сидели на диване, Максимка листал фотоальбом. Никто не разговаривал.
Уже в дверях Катя сказала:
– Я в следующую субботу приеду. Окна помою. Мама всегда перед ноябрьскими окна мыла, помнишь.
– Помню.
– Ну тогда в субботу.
– Хорошо.
Они ушли. Ирина постояла в коридоре, пошла на кухню. Открыла сервант, достала чашку с васильком и заварила последнюю мяту. Она уже отдавала горечью от старости.
Ирина подумала: надо будет весной посадить мяту на балконе. Большой куст. Чтобы хватило надолго.
Как вы оцениваете поведение Кати: это эгоистичное бегство от ответственности или человеческая слабость, которую можно понять и простить? И считаете ли вы, что Ирина вправе была держать обиду, или её финальное молчаливое принятие сестры «с её правдой» – это единственно взрослая и правильная позиция?