На связке ключей Веры Павловны висит бирка. Картонная, с неровными краями. На одной стороне – крупно, чёрным маркером: «Этаж 3, квартира 12». На другой – номер телефона дочери и слово «Позвонить».
Вера Павловна носит эту связку в кармане халата, перебирает пальцами, как чётки.
Началось всё это весной. Вера Павловна позвонила дочери в восемь утра и спросила, где очки. Наташа ответила: «Мам, у тебя на шнурке, ты сама повесила». Трубка замолчала. Потом мама засмеялась – тихо, стыдливо.
– Ну вот, склероз разыгрался.
Наташа тоже засмеялась. Все смеются над таким. Но потом пошло плотнее. Чайник выкипел до красноты. Открытый балкон в феврале. Документы, засунутые в стопку полотенец – паспорт, пенсионное, полис.
– Мам, ну зачем ты их туда спрятала?
– Чтобы никто не нашёл.
– Кто «никто»?
Мама пожала плечами и отвернулась к окну.
Наташа уезжала от неё с тяжестью в груди. Будто проглотила холодный камешек. Она ехала в метро, смотрела на своё отражение в чёрном стекле и думала: ну ещё рано, ей только семьдесят восемь, это просто возраст, это у всех.
Врач в поликлинике выписал таблетки и сказал бытовые вещи: не оставлять одну, подписать краны, следить за газом. Наташа записывала в телефон, кивала, а потом вышла в коридор и заплакала в нише между шкафами.
О сиделке она заговорила в мае. Приехала с тортом. Пили чай, за окном цвела сирень. Вера Павловна крошила кусок в блюдце и рассказывала, как Наташа в шесть лет потеряла варежку. Помнила варежку – цвет, пуговицу, шнурок. А что вчера было – не помнила.
– Мам, может, тебе помощница нужна?
– Какая ещё помощница.
– Приходила бы, убирала, готовила.
Вера Павловна медленно поставила чашку. Так медленно, что Наташа успела понять: сейчас будет плохо.
– Ты хочешь меня в дурдом сдать?
– Мам, ты что…
– Чужую бабу в мою квартиру? Чтобы она в моих шкафах рылась? Я ещё в своём уме, Наталья! Слышишь? Я ещё в своём уме!
Она встала, стул качнулся и загремел. Кричала громче, чем Наташа помнила с детства. Кричала про дурдом, про то, что её списали, про квартиру, которую уже поделили.
Наташа сидела и думала одно: мама никогда так с ней не разговаривала. Значит, это уже не совсем мама. Это страх говорит её голосом.
Дома Наташа рассказала мужу. Олег, не отрываясь от телефона, сказал:
– Она же понимает, что забывает. Ей страшно. Ты предложила сиделку – она услышала «ты больше не хозяйка».
– И что делать?
– Не знаю. Но так оставлять нельзя.
Следующие недели Наташа бывала у мамы чаще. Забегала после работы, проверяла газ, подписала маркером краны: «горячая», «холодная». Вера Павловна смеялась: «Ты меня за дурочку считаешь?» Наташа отшучивалась: «Мам, это мне, я всегда путаю».
Они делали вид. Обе.
Однажды Наташа нашла в тумбочке тетрадь. Маминым почерком – неровным, но узнаваемым – были записаны бытовые вещи. «Чайник – красная кнопка. Выключить.» «Аккуратно с плитой.» «Наталья – дочь.»
Наташа закрыла тетрадь и долго стояла у окна.
Звонок от соседки пришёл в среду, в четверть восьмого. Шёл дождь. Наташа шарила в сумке в поисках зонта – высветилось «Валентина Сергеевна».
– Наташ, ты не пугайся. У тебя мать в подъезде, в халате. Не может квартиру найти.
– Что?
– Я с работы иду, смотрю – сидит на ступеньках между этажами. Говорит, этаж забыла. Я ей: «третий же», а она плачет. Приезжай.
Наташа не помнит, как доехала. Помнит только, что забыла зонт в машине, бежала под дождём, волосы прилипли ко лбу. Лифт не работал. Она поднималась пешком и считала вслух: первый, второй, третий. Как будто боялась забыть.
Мама сидела на площадке между вторым и третьим. В сиреневом халате, в тапках на босу ногу. Рядом Валентина Сергеевна держала её за руку. Мама плакала, мелко вздрагивая плечами.
– Мам. Мамочка.
Вера Павловна подняла глаза.
– Наташ, я забыла этаж. Я вышла мусор вынести, а потом… не помню. Я правда дура, да?
Вот это слово – «дура» – ударило хуже всего. Мама всю жизнь говорила: «Никогда не называй себя дурой». А теперь сама сидела и спрашивала.
– Ты не дура. Пойдём.
Она подняла её под локоть. Валентина Сергеевна помогла с другой стороны. Шли медленно, по одной ступеньке. Дверь в квартиру приоткрыта, ключи торчали в замке снаружи. На кухне горела плита. Под пустым чайником – синий венчик газа.
Наташа выключила газ. Потом сидела с мамой на диване, заворачивала в плед, и только тогда поняла, как трудно дышать.
Ночью она никак не могла заснуть. Олег тоже не спал. Наташа сказала ему:
– Её нельзя одной. Но и сиделку она не хочет.
– Значит, это не должна быть сиделка.
Наташа повернулась.
– Ей нужно присутствие. Кто-то рядом. Имя, голос – якоря.
Она подумала о соседке Валентине Сергеевне. О её племяннице Ире – спокойной женщине лет сорока, которая недавно похоронила свекровь с деменцией и искала подработку.
Наташа встретилась с Ирой в кафе. Ира пила чай без сахара, слушала, кивнула:
– У свекрови было. Я знаю, как это.
Договорились: три раза в неделю. Без формы, без медицины. Просто знакомая, которая «случайно заглянет». Главное – чтобы мама не поняла, что ей помогают.
– Не поймёт, – сказала Ира. – Я умею.
Наташа придумала повод. У мамы на подоконнике всю жизнь стояли растения. Соседка со второго этажа ничего не могла вырастить, пока Вера Павловна не показала, как поливать.
В субботу утром Наташа приехала к маме. Через час позвонила Валентина Сергеевна. Наташа взяла трубку при маме:
– Да, здравствуйте... Племянница? А что случилось?.. Ну пусть поднимется, мама не против. – Она прикрыла трубку: – Мам, у Валентины Сергеевны племянница Ира. У неё цветок погибает, говорит, вы единственная, кто может спасти. Пусть зайдёт?
– Какой цветок? – Мама поджала губы, но с любопытством.
Через минуту в дверь позвонили. На пороге стояла Ира с горшком засохшей герани.
– Здравствуйте, – сказала она виновато, глядя на Веру Павловну. – Валентина Сергеевна сказала, вы цветочница. А у меня… – подняла горшок. – Подарили, а я не умею. Посмотрите, если не трудно?
Вера Павловна помолчала.
– Заходи. Руки вымой. Поставь на стол.
Мама надела очки, повертела горшок, понюхала землю.
– Залили. И света мало. Пересаживать. У меня земля есть.
Открыла шкафчик, достала горшок, грунт. Ира стояла рядом, не мешая. Мама пересыпала землю, обрезала гнилые корни.
– Смотри. Если бы ещё неделя – всё.
– Спасибо вам, – тихо сказала Ира. – Я бы одна не справилась.
Мама хмыкнула довольно.
– Приходи через неделю, покажу, как подрезать. Если не забудешь.
– Приду.
Наташа, стоя в дверях, выдохнула. Мама сама позвала.
Не то чтобы всё наладилось. Деменция идёт своим путём. Мама путает имена. Иногда называет Наташу Тамарой – двоюродной сестрой, умершей двадцать лет назад. Иногда спрашивает: «А папа не звонил?» – а папа умер в девяносто восьмом.
Наташа научилась отвечать: «Нет, мам, пока не звонил. Как позвонит – скажу». Правда была бы для мамы новым горем каждый раз.
Ира приходит во вторник, четверг и субботу. Они возятся с цветами, перебирают старые фотографии. Мама рассказывает про детство, про то, как брат принёс щенка и спрятал под кроватью. Ира слушает так, будто впервые.
На кухне теперь электрический чайник. Газ отключили. Готовят на индукционной плитке, которую Ира «случайно принесла от подруги». Документы Наташа забрала к себе. Оставила только папку с квитанциями десятилетней давности – маме спокойнее.
Бирку на ключи сделала Ира.
– Вера Павловна, давайте подпишем. Чтоб если потеряете – добрый человек позвонил.
– Это вы меня за склеротичку считаете?
– Нет. У меня такая же, смотрите.
И показала. Мама посмотрела и согласилась.
Иногда Наташа видит, как мама трогает бирку пальцами. Перебирает. Читает вслух: «Этаж три. Квартира двенадцать». Будто учит наизусть. Потом кладёт в карман и забывает. Наташа молчит.
Вчера она заехала после работы. Мама сидела у окна, в руках – старая фотография, где Наташе лет пять.
– Наташ.
– Да, мам.
– Ты знаешь, я иногда путаю. Ты не обижайся.
– Не обижаюсь.
– А Ира – хорошая девочка. Ты её нашла?
Наташа замерла. Мама посмотрела прямо, ясно – как двадцать лет назад.
– Я… да, мам.
– Ну вот и правильно. Ты только не говори ей, что я знаю. Пусть думает, что я думаю, что она сама.
И улыбнулась. Хитро, по-девчачьи.
Наташа ничего не сказала. Села рядом, взяла её за руку. Рука была сухая, тёплая, с родинкой у запястья, которую она помнила с детства.
За окном темнело. В подъезде хлопнула дверь. В кармане маминого халата тихо звякнули ключи с картонной биркой.
Как вы думаете, почему Вера Павловна приняла помощь от Иры, но отвергла предложение о сиделке?