Май 44-го. Горная дорога между Алуштой и Судаком. Полуторка ползет по серпантину. В кузове двое: офицер комендатуры и связной с опечатанным портфелем. В кабине — водитель. Поворот. Еще один. Обрыв справа. Скала слева. Дорога узкая. Две колеи. Щебень из-под колес летит в пропасть.
За третьим поворотом камни поперек дороги, крупные, свежие, только что скатили сверху. Водитель ударил по тормозам. Полуторка встала. Тишина. Цикады. Жара. Водитель открыл дверь, ступил на подножку. Выстрел. Сухой. Одиночный. Водитель упал лицом в щебень. Не дернулся.
Офицер в кузове рванул кобуру. Не успел. Трое вышли из-за скалы. Молча, быстро, как ящерицы из щели. Первый ударил офицера прикладом в лицо. Тот опрокинулся на борт. Второй удар по затылку. Затих. Связной прижал портфель к груди. Попятился к заднему борту. Второй из троих поднял обрез. В упор. В живот.
Связной согнулся, выронил портфель, осел на досках кузова. Третий, невысокий, жилистый, с лицом, темным от загара, подобрал портфель, вскрыл, достал бумаги, пролистал, сунул за пазуху. Наклонился к офицеру: тот дышал, хрипел. Жилистый посмотрел на него спокойно, как на камень, достал проволоку, тонкую, стальную, намотал на кулаки, накинул на горло офицера, рванул. Десять секунд.
Офицер перестал хрипеть. Жилистый кивнул двоим. Те столкнули полуторку с обрыва. Машина полетела вниз, кувыркаясь, ударилась о скалы, загорелась. Трое ушли вверх по склону, по козьей тропе. Через три минуты никого, только дым из ущелья.
Полуторку нашли на следующий день: обгоревший остов. Два тела внутри, не опознать. Третье, водителя, на дороге, пуля в голове, гильзы нет. Но офицера опознали. Документы сгорели, а вот жетон — нет. Капитан комендатуры. Ехал с результатами проверки береговых постов и списком подозреваемых пособников. Список пропал. Портфель пропал. Все, что он вез, забрали.
Кто-то знал, что он поедет. Знал, когда. Знал, по какой дороге. Знал, что в портфеле. Комендатура подняла тревогу. Послали людей опросить деревни вдоль серпантина. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Только старый рыбак в Малореченском, когда его спросили третий раз, сказал одно слово. Тихо, еле слышно:
— Паук.
И замолчал. Больше рта не открыл.
В комендатуре не поняли. В СМЕРШ поняли. Паук — это не кличка уголовника. Это имя, от которого молчит все побережье. Через три дня, ночью, в Ялтинском порту застрелили часового. Из склада трофейного имущества исчезли шесть ящиков. Не оружие. Архив немецкой комендатуры. Списки пособников. Из 120 ящиков забрали именно эти шесть. Знали, что искать.
Еще через двое суток на проселке под Бахчисараем нашли мертвого оперуполномоченного СМЕРШ. Нож в горле. Рабочая тетрадь забрана. Он ехал проверять наводку. Наводка оказалась ловушкой. Три удара за неделю, каждый точно в цель. Каждый раз забирали ни деньги, ни оружие, а документы. Кто-то зачищал следы, кто-то убирал все, что вело к сети пособников. На побережье этого человека звали Паук. Произнести имя вслух не решался никто.
В Симферополь прибыл капитан СМЕРШ Чернов. Вызвали из Одессы. Спецрейсом. Срочно. Невысокий, плечистый, коротко стриженный. Лицо широкое, обветренное, загорелое. Ему 33. За спиной два года в оккупированной Одессе. Работал под прикрытием. Внедрялся в среду контрабандистов, портовых барыг, перекупщиков. Знал, как устроен черный рынок. Знал язык этих людей. Знал, чем они дышат. Именно поэтому выбрали его.
Здесь, в Крыму, работал не кадровый разведчик, здесь работал хозяин подполья. А таких Чернов умел искать. Начальник отдела СМЕРШ встретил его в кабинете, без рукопожатий, сразу к делу. Положил на стол три папки, три дела, три трупа. Рядом карту побережья, ту самую, с 17 точками, найденную при первом убитом проводнике из Гурзуфа.
— Мы думали, бандиты, обычная послевоенная грязь, мародеры, дезертиры, уголовники. Каждого освобожденного города хватает, — сказал начальник.
Чернов взял карту, разглядывал. Потом понял: нет, это не грязь, это система. Каждый удар в нужное время, в нужное место. Они знают наши маршруты, знают, кто куда едет, знают, где хранятся немецкие архивы.
— Кто? — спросил Чернов.
— Местные зовут его Паук. Больше ничего. Ни имени, ни возраста, ни описания. Люди молчат, боятся.
Чернов положил карту обратно.
— Мне нужно на побережье. Одному, без формы, без удостоверения.
Начальник посмотрел на него.
— Я скупщик, барыга, приехал из Одессы, ищу товар: золото, трофеи, антиквариат, готов платить. Если Паук — хозяин черного рынка, рано или поздно я на него выйду, через его людей, через его сеть.
— А если он выйдет на тебя первым?
Чернов не ответил, встал, взял папки, пошел к двери, на пороге обернулся.
— Мне нужны деньги, настоящие, много. Золотые червонцы, если есть. И легенда, которую не проверишь за один день.
Через сутки капитан СМЕРШ Чернов исчез. На его месте появился Семен Маркович Гринберг. Одесский скупщик. Жуликоватый, прижимистый, с золотым зубом и потертым саквояжем. Он сошел с попутного грузовика в Алуште, посмотрел на море, закурил и пошел искать паука.
Чернов начал с Алушты. Снял комнату у вдовы на окраине. Заплатил вперед. Рублями. Щедро. Представился:
— Гринберг. Из Одессы. Скупщик. Ищу товар.
Вдова посмотрела на золотой зуб, на потертый саквояж, намятый костюм и поверила. Таких в Крыму после освобождения было полно. Слетелись, как мухи на мед. Скупали все: посуду, ковры, картины, золото. Что немцы не успели вывезти, тащили они.
Чернов провел первый день на рынке. Толкался среди баб с молоком и стариков с табаком. Слушал, запоминал. Кто с кем торгует, кто шепчется, кто оглядывается. К вечеру нашел того, кого искал. Мелкий барыга, суетливый, рябой. Продавал из-под полы немецкие часы и зажигалки. Чернов подошел, купил зажигалку. Переплатил вдвое.
— Хороший товар, — сказал он. — А покрупнее есть?
Рябой посмотрел на него оценивающе, прищурился.
— Покрупнее — это что? Золото, серебро, иконы. Документы. Все, что можно увезти и продать.
Рябой помолчал, почесал шею.
— Не здесь. Приходи завтра, к пристани, в шесть вечера. Спросишь Леньку Косого.
— Ты Гринберг?
— Я.
— Чего надо?
— Товар. Серьезный. Не часы.
Косой сплюнул.
— Серьезный товар — серьезные деньги. Покажи.
Чернов расстегнул саквояж. Приоткрыл. Блеснули червонцы. Золотые. Десять штук. Поверх тряпки. Косой посмотрел. Облизнул губы.
— Ладно, есть кое-что, но не здесь. Поедем.
Сели в лодку. Косой греб. Чернов сидел на корме. Пистолет за поясом, под рубашкой. Шли вдоль берега, на юг, мимо скал, мимо пустых пляжей. Через 20 минут — бухта, маленькая, закрытая скалами с трех сторон. На берегу хижина, сложенная из камня, крыша жестяная, дверь из досок. Внутри двое мужиков, здоровые. Один бритый наголо, второй бородатый, с шрамом через щеку.
На полу ящики, три штуки, открыты. В ящиках иконы, старые, темные, в серебряных окладах. Рядом сверток. Чернов развернул. Столовое серебро. Немецкое клеймо. Вилки, ножи, подсвечники. Еще один сверток. Бумаги. Немецкие. Бланки, печати, чистые. Чернов задержал взгляд на бланках. Чистые бланки немецких документов. Не использованные. Это не барахло для перепродажи. Это инструмент для изготовления фальшивых документов, для переброски людей.
Он не подал виду. Посмотрел на иконы. Причмокнул языком.
— Хороший товар. Сколько?
Бритый назвал цену. Высокую. Чернов торговался. Долго. Привычно. Как настоящий скупщик. Сбил в половину. Заплатил. Червонцами. Пересчитал при них. Дал подержать. Бритый попробовал монету на зуб. Кивнул. Чернов сложил иконы обратно в ящик.
— А еще есть? Побольше? Я могу взять машину.
— Много. Деньги — не вопрос.
Бородатый посмотрел на Бритого. Бритый — на Косого. Косой пожал плечами.
— Есть, — сказал Бритый. — Но это не мы решаем.
— А кто?
Пауза. Бритый потер затылок.
— Есть человек. Он решает, что продавать. Кому продавать. Без него — ничего.
— Кто он?
— Тебе не надо знать. Если он захочет, сам тебя найдет.
Чернов не настаивал. Кивнул. Забрал ящик. Сел в лодку. Косой греб обратно. Молчал. Чернов смотрел на берег, на скалы, на темные расщелины в камнях. Бухта, хижина. Трое. Товар и кто-то наверху, кто решает. Паук.
Вернулся на квартиру. Разложил на столе то, что купил. Иконы. Старые, ценные. Из церквей Южного берега. Награблены в оккупацию. Серебро. Из немецких офицерских столовых. Бланки. Главные. Чистые формуляры. С печатями. Можно вписать любую фамилию. Чернов спрятал бланки отдельно. В подкладку саквояжа. Зашил. Это улика. Прямая. Сеть не просто торгует барахлом. Сеть готовит документы. Для кого? Для тех, кто должен исчезнуть. Для пособников, которых ищет СМЕРШ.
Паук вывозит своих людей с новыми именами, по горным тропам, на лодках, через бухты. Чернов записал в блокнот шифром координаты бухты, описание хижины, приметы бритого, бородатого, косого. Потом лег на кровать, смотрел в потолок. Сеть большая. Бухта с хижиной — одна из семнадцати точек на карте убитого проводника. Если каждая точка — такой же перевалочный пункт, то Паук контролирует все побережье. Людей, товар, маршруты, документы, золото. Все проходит через него. Ни одна лодка не отходит от берега без его ведома. И те, кто работал на немцев, платят ему за спасение. Золотом, информацией, верностью.
Чернов перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра снова на рынок. Снова скупщик Гринберг с саквояжем. Нужно, чтобы Паук узнал о нем. Чтобы заинтересовался. Чтобы захотел встретиться. Но Чернов понимал: Паук не дурак. Он проверит Гринберга. Пробьет через своих людей в Одессе. Узнает, существует ли такой скупщик. Легенда должна выдержать. Москва обещала, выдержит.
Чернов уснул. Во сне видел море. Черное, тихое, и лодку без огней. Утром Чернов вернулся на рынок. Купил еще партию барахла. У другого барыги. Платил открыто, червонцами. Не прятался. Хотел, чтобы видели, чтобы слухи пошли. Одесский скупщик с деньгами. Берет все. Платит золотом.
К обеду к нему подошел мальчишка. Лет двенадцать. Босой. Грязный. Протянул записку. Убежал. Чернов развернул. Корявый почерк. Два слова: «Кафе. Вечер».
Кафе в Алуште было одно, бывшая чайхана на набережной. Теперь забегаловка. Вино в граненых стаканах, рыба на газете, дым, мухи. Чернов пришел в семь, сел за угловой стол, заказал вино. Через 20 минут напротив сел человек среднего роста, сухой, лет 50. Лицо, как печеное яблоко. Морщины, загар, глаза узкие, темные, внимательные. Руки жилистые, на правой не хватало мизинца.
Сел молча, не представился, не поздоровался. Смотрел на Чернова. Долго. Минуту, полторы. Чернов пил вино, не торопился, ждал.
— Ты Гринберг? — спросил человек. — Из Одессы?
— Из Одессы.
— Кто тебя послал?
— Никто. Сам приехал. Тут товар есть. Я покупатель.
Человек без мизинца усмехнулся. Одними губами.
— Покупатель. Товар. Червонцы. Я знаю. Мне рассказали.
Пауза. Человек крутил стакан с вином. Не пил.
— В Одессе тебя знает Жора Длинный?
Чернов кивнул. Жора Длинный — одесский барыга. Настоящий. СМЕРШ подготовил эту линию. Жора сейчас на крючке. Подтвердит все. Знает. Десять лет знает.
— Проверим.
— Проверяй.
Человек без мизинца встал, посмотрел на Чернова сверху вниз.
— Жди. Если ты тот, за кого себя выдаешь, найдем тебе товар, настоящий, не иконы.
— А если не тот?
Человек без мизинца улыбнулся впервые, тонко, холодно.
— Тогда не жди. Тогда вообще ничего не жди.
Вышел, не оглянулся. Чернов допил вино, руки спокойные, лицо спокойное, но под рубашкой пот, холодный по спине. Он понял: этот человек без мизинца не Паук. Паук не ходит по кафе, не садится за столы с незнакомцами. Это проверяющий, глаза и уши, ближний круг. Паук прислал его посмотреть, оценить, принюхаться. Если Жора Длинный подтвердит легенду, Чернова допустят ближе. Если нет, найдут с проволокой на горле, как того проводника из Гурзуфа.
Чернов вышел из кафе. Набережная. Вечер. Теплый ветер с моря. Шел по улице и чувствовал спиной: его ведут. Двое. Может, трое. Не оборачивался. Шел ровно. Как скупщик Гринберг, которому нечего бояться. Свернул к дому вдовы. Зашел. Закрыл дверь. Сел на кровать. Достал из-под подушки пистолет. Проверил обойму. Теперь ждать. Пока Паук проверяет. Пока решает. Ждать и надеяться, что Жора Длинный в Одессе не подведет. Потому что если подведет, Чернов не доживет до утра. Он положил пистолет обратно под подушку. Лег. Закрыл глаза. На стене тень от керосиновой лампы. Дрожит. Двигается. Как паутина.
Три дня тишины. Никто не приходил. Никто не передавал записок. Чернов ходил по рынку. Покупал барахло. Играл роль. Ждал. На четвертый день мальчишка. Тот же. Босой. Записка: «Пристань. Полночь. Один».
Чернов пришел. Пристань пустая. Лодки покачиваются. Луна за облаками. У крайнего причала Косой. Курил. Ждал.
— Садись. Поедем.
Та же лодка, тот же маршрут. На юг. Вдоль скал. Но дальше, чем в прошлый раз. Греб Косой сорок минут. Молча. Чернов считал бухты. Три прошли мимо, четвертая, пятая. В шестой свернули. Узкий проход между скалами, лодка едва протиснулась. За проходом грот. Низкий. Потолок два метра. Темнота. Запах водорослей и сырого камня. Косой причалил к каменному выступу, привязал лодку.
— Вылезай, дальше пешком.
Шли по тропе внутри грота. Наклонившись, фонарика не было. Косой шел по памяти. Каждый камень знакомый. Через пять минут расширение. Пещера. Большая. Свод высоко. Отблеск огня на стенах. В пещере люди. Пятеро. Сидели вокруг костра. На ящиках. У стен штабеля. Ящики, тюки, бочки. Много.
Человек без мизинца здесь, стоял у стены, прислонился плечом, смотрел на Чернова.
— Жора подтвердил, — сказал он. — Ты — Гринберг, скупщик, работаешь десять лет.
Чернов кивнул, внутри отпустило, легенда выдержала.
— Смотри товар, — человек без мизинца кивнул на ящик.
Чернов подошел, открыл первый. Посуда, серебро, старое, тяжелое. Второй — ковры, свернутые, персидские. Третий — одежда, шубы, меха, богатство, награбленное за три года оккупации, собранное в одном месте. Чернов ходил вдоль ящиков, трогал, оценивал, качал головой, играл роль, придирался, цокал языком, как настоящий скупщик. Но глаза работали на другое. Он считал. Людей, выходы, оружие. Пятеро у костра. Все вооружены. Обрезы, ножи. У одного немецкий автомат за спиной. Выход один, тот, через который вошли. Или есть еще? Темнота в глубине пещеры. Может быть, проход?
— Сколько за все? — спросил Чернов.
Человек без мизинца назвал сумму. Огромную. За такие деньги можно купить три дома в Одессе. Чернов торговался. Долго. Со вкусом. Сбил на треть. Договорились. Чернов заберет товар в три приема. На лодке. Ночами. Деньги при каждой передаче. Пожали руки. Человек без мизинца впервые назвал себя.
— Фома. Запомни, других имен не будет.
Чернов запомнил. Фома. Ближний круг, проверяющий. Косой отвез обратно. Высадил у пристани. Уплыл. Чернов шел по ночной Алуште и думал. Пещера, склад, товар, Фома. Пятеро с оружием. Первый порыв — передать координаты в СМЕРШ. Взять пещеру, арестовать всех, допросить. Через Фому выйти на Паука.
Но Чернов остановил себя. Фома не Паук. Фома — посредник. Звено в цепи. Если взять Фому, Паук узнает. Мгновенно. Свернет сеть. Уйдет. Растворится в горах. И заберет с собой главное. Архивы. Списки агентуры. Каналы переброски людей. Когда разбираешь такие операции, постепенно начинаешь понимать одну вещь. На войне исход событий решает не численность и не техника, а одно принятое решение в нужный момент. Именно такие решения и влияют на весь исход событий.
Чернов должен дойти до Паука. Лично. Увидеть его лицо. Узнать, где он прячется. А для этого нужно стать настолько ценным, чтобы Паук захотел встретиться сам. Скупщик с золотыми червонцами, который берет крупные партии, это интересно, но недостаточно. Нужно предложить что-то большее. Что-то, от чего Паук не сможет отказаться. Чернов лег на кровать. Думал до трех ночи.
Утром пошел на рынок. Нашел Рябова, того первого барыгу. Отозвал в сторону.
— Передай Фоме, у меня есть канал, корабль. Из Одессы в Стамбул. Капитан свой. За хорошие деньги возьмет на борт кого угодно. Без документов, без вопросов.
Рябой уставился на него.
— Если у вашего хозяина есть люди, которым нужно уехать далеко и навсегда, я могу это устроить.
Рябой сглотнул, покрутил головой.
— Ушел.
Чернов знал: эта информация дойдет до Паука за сутки. Корабль, Стамбул. Без документов, без вопросов. Для человека, который выводит пособников из Крыма, это золотое предложение. Идеальное. Корабля, конечно, не было. Но Паук этого пока не знал. Оставалось ждать. Снова ждать. И надеяться, что наживка окажется достаточно жирной.
Два дня тишины. На третий — мальчишка. Записка: «Виноградник. За Партенитом. Завтра. Рассвет». Чернов прочитал. Сжег записку. Виноградник. Не пещера, не бухта, не пристань. Новое место значит новый уровень. Значит, Паук заинтересовался. Или ловушка. Проверка. Последняя. Чернов достал из-под подушки пистолет. Проверил, почистил, зарядил. Положил обратно. Утром пойдет. Один. Без прикрытия. Как скупщик Гринберг. С саквояжем и золотым зубом. И с пистолетом за поясом.
Виноградник начинался за Партенитом. На склоне горы. Старый. Запущенный. Лозы неподрезанные. Листья желтые. Войну здесь не пережил никто, ни люди, ни виноград. Чернов пришел на рассвете. Туман. Море внизу серое, невидимое. Шел между рядами лоз. Земля сухая, красная. Камни под ногами. У дальнего края виноградника дом. Каменный, одноэтажный. Бывшая усадьба. Крыша цела. Стены толстые. Окна заколочены. Дверь тяжелая, дубовая.
У двери стоял Фома, без мизинца. Курил.
— Заходи, — сказал он. Бросил окурок, затоптал.
Чернов вошел. Внутри прохлада. Каменные стены, пол, плитка. Когда-то здесь жили красиво. Длинный коридор, комнаты по сторонам. В одной — двое с автоматами. В другой — стол, стулья, карта на стене. Карта. Чернов увидел ее и едва сдержался. Карта побережья. Большая, подробная, рисованная от руки. На ней — точки. Бухты, тропы, пещеры. Те самые 17 точек, что были на карте убитого проводника. И еще 9 новых. 26. 26 перевалочных пунктов. Вся сеть южного берега на одной стене.
Фома провел его дальше, в комнату в конце коридора. Там сидел человек. Не за столом, в кресле, старом, кожаном, у окна. Свет через щель в досках падал ему на руки. Руки темные, сухие, крупные. Руки человека, который всю жизнь работал. Не за столом, а на воде, на земле, на камнях. Лицо Чернов увидел не сразу. Человек сидел в тени, потом повернулся. Медленно. Посмотрел. Лет 60, может меньше, выглядел старше. Лицо, как вырубленное из камня, скулы, тяжелые брови, нос крючком. Глаза черные, неподвижные, как у птицы. Нехищный, терпеливый, которая сидит и ждет. Долго, неподвижно, а потом бьет.
Паук. Чернов понял сразу, не спросил, не уточнил, понял.
— Сядь, — сказал Паук.
Голос низкий, хриплый, тихий, не повышал и не нужно было. Такой голос слышен в любом шуме. Чернов сел на стул напротив, саквояж на коленях. Паук смотрел на него долго. Как в кафе смотрел Фома, но иначе. Тот оценивал, этот видел насквозь.
— Корабль, — сказал Паук, — расскажи.
Чернов рассказал легенду, отработанную. Корабль «Черноморец». Капитан Архипов. Ходит Одесса — Стамбул. Берет груз и людей. За золото. Без вопросов. Паук слушал, не перебивал, не кивал, сидел неподвижно. Когда Чернов закончил, молчание. Десять секунд. Двадцать.
— Сколько людей за раз?
— Пять, шесть. Больше рискованно.
— Когда ближайший рейс?
— Через десять дней, если договоримся.
— Цена?
— Десять червонцев с человека, плюс мой процент.
Паук кивнул, едва заметно.
— У меня есть люди, которым нужно уехать. Быстро. Далеко. Навсегда.
— Сколько?
— Двенадцать. Первая партия.
Двенадцать. Первая партия. Значит, есть вторая. И третья. Паук выводил людей. Пособников. Агентов. Тех, кого ищет СМЕРШ по всему Крыму. Чернов не подал виду. Кивнул.
— Двенадцать — это два рейса. Нужно время. И деньги вперед.
— Деньги будут. Золото. Не червонцы, настоящее золото: кольца, цепочки, монеты. Награбленные, снятые с убитых, с расстрелянных, с угнанных.
Чернов почувствовал, как сжимаются кулаки. Спрятал руки под саквояжем.
— Годится, — сказал он ровно.
Паук встал, подошел к окну, посмотрел в щель.
— Десять дней, — сказал он. — Через десять дней первая группа будет на берегу. Бухта. Фома покажет. Лодки мои, до корабля твои.
— Договорились.
Паук повернулся, посмотрел на Чернова.
— Если обманешь, найду, ты это понимаешь.
Чернов выдержал взгляд, не моргнул.
— Понимаю.
Паук кивнул, вышел тихо, как не было. Фома проводил Чернова обратно, через виноградник, к дороге. Чернов шел и запоминал. Дом, расположение комнат, карта на стене. Охрана — двое с автоматами. Фома всегда рядом. И главное — Паук. Его лицо, его голос, его руки. Нет, пальцы были на месте. Это у Фомы не хватало мизинца. У Паука все целое, все на месте.
Чернов вернулся в Алушту, зашел к себе, закрыл дверь, достал блокнот. Шифром записал все. Дом, виноградник, Партенит, карта на стене, 26 точек. Паук, описание, рост, лицо, голос. 12 человек, первая партия, 10 дней. Через 10 дней 12 пособников выйдут на берег с золотом, с документами, готовые бежать. И Паук будет рядом. Лично. Контролировать. Чернов спрятал блокнот. Вышел. Обходными переулками к зданию комендатуры. Через черный ход в кабинет начальника отдела СМЕРШ. Положил блокнот на стол.
— Я его нашел. Через 10 дней берем всех. И его.
10 дней. Чернов использовал каждый. Первые двое суток. Разведка. Днем скупщик Гринберг ходил по рынку, покупал мелочь, пил вино в кафе. Ночью капитан СМЕРШ Чернов уходил в горы, один, без фонаря, по тропам. Он прошел весь маршрут от Партенита до усадьбы дважды, запомнил каждый поворот, каждый камень, каждое дерево. Засек время — сорок минут от дороги до дома, по тропе через виноградник.
Усадьба стояла на уступе, с трех сторон склон, с четвертой обрыв к морю. Подъехать нельзя, только пешком, по тропе или снизу по скалам от воды. Чернов осмотрел подходы. С запада единственная тропа, узкая, открытая, простреливается из окон дома. С востока скалы, крутые, но проходимые, если знать, где ставить ноги. С юга обрыв, отвесный, метров тридцать, внизу камни, море. С севера виноградник, ряды лоз, укрытие, но до дома 100 метров открытого пространства. Паук выбрал место грамотно. Подойти незамеченным почти невозможно. Почти.
Чернов нашел одну точку. Овраг. Сухой. Каменистый. Шел от виноградника к восточной стене дома. Глубина — метр. Достаточно, чтобы ползти. Незаметно. Он прополз по оврагу ночью. От края виноградника до стены — 60 метров. 7 минут ползком. У стены — мертвая зона, из окон не видно. Дверь с другой стороны. Чернов вернулся, отметил точку в блокноте шифром.
На третий день встреча с начальником отдела СМЕРШ. Ночью, в комендатуре, за закрытыми дверьми. Чернов разложил карту, свою, нарисованную по памяти.
— Дом здесь. Усадьба каменная, один этаж, 4 комнаты, коридор. Охрана минимум двое, автоматы, возможно, больше. Паук бывает там не каждый день, приезжает, уезжает, откуда, не знаю. Фома при нем постоянно, как тень.
Начальник слушал.
— Через семь дней передача, 12 человек, бухта, ночью, Паук будет лично.
— Откуда знаешь, что лично?
— Знаю. Двенадцать человек — это не иконы и не ковры. Это люди. Его люди. Те, кого он обещал вывести. Он не доверит это Фоме. Придет сам.
— Где бухта?
— Еще не знаю. Фома покажет за день до передачи. Так у них устроено. Место назначают в последний момент.
Начальник потер переносицу.
— Значит, мы не знаем точку до последнего дня. Как расставить людей?
Чернов ткнул пальцем в карту.
— Не нужно знать точку. Нужно знать маршрут. От усадьбы до любой бухты одна дорога. Тропа через хребет. Она идет по гребню. Внизу обрыв с обеих сторон. Не обойти, не объехать.
— Ставим засаду на тропе?
— Нет, на тропе рискованно. Паук знает каждый камень. Если почует, уйдет вниз по скалам, как ящерица. Там его не взять.
— Тогда как?
— Ждем в бухте. Все придут туда. Двенадцать человек. Паук. Фома. Охрана. Лодки. Все в одном месте.
— Но мы не знаем, какая бухта.
— Я узнаю. За день. Передам через связного.
— Какого связного? Ты же один.
Чернов помолчал. Потом достал из кармана катушку тонкой проволоки. Медный. Рыбак в Партените. Старик. Наш. Проверенный. Работал с партизанами. Если я повешу проволоку на третий столб у дороги, он придет ночью, заберет записку из-под камня. Начальник кивнул.
— Сколько людей нужно?
— 20. Минимум. Автоматы, гранаты, ракетницы и катер. В море. На случай, если уйдут на лодках. Катер будет. И еще. Ни одного человека на побережье до дня передачи. Ни патрулей, ни постов, ни проверок. Пусть Паук думает, что все чисто.