Начальник согласился. Неохотно, но согласился. Чернов вернулся в Алушту. К роли Гринберга. На пятый день Фома прислал Косова. Тот привез задаток. Мешочек. Тяжелый. Чернов развязал. Золото, кольца, серьги, монеты, цепочки, крестики. На некоторых кольцах гравировка. Имена, даты. Чернов держал это золото в руках и чувствовал, как скулы каменеют. Это... С мертвых, с расстрелянных, с угнанных. Каждое кольцо — чья-то жизнь. Он убрал мешочек. Передал Косому сообщение для Фомы. Все в силе. Корабль ждет. Десять дней, как договаривались. Косой уплыл.
На шестой день Чернов сделал то, чего делать не должен был. Вышел из роли. На два часа. Пошел в комендатуру. Попросил доступ к архиву немецкой комендатуры. Тому, что остался после кражи ящиков из порта. Искал одно. Любое упоминание о человеке, который контролировал побережье при немцах. Проводники, лодочники, контрабандисты. Листал папки, ведомости, расписки, протоколы допросов. На третьем часу нашел.
Протокол допроса немецкого офицера из комендатуры Ялты. Взят в плен в мае. В протоколе одна фраза. Среди десятков вопросов и ответов. Вопрос: «Кто обеспечивал переправу агентов на Южном побережье?» Ответ: «Местный. Грек. Кличка Спиннен. Мы с ним не работали напрямую. Его вел офицер СД. Он контролировал все побережье».
Спиннен. По-немецки «паук». Грек. Местный. Контролировал побережье. Его вел офицер СД. Не бандит. Не уголовник. Агент СД. Кадровый. Встроенный в систему. Чернов закрыл папку, встал, вышел. Теперь он знал. Паук не просто хозяин черного рынка, не просто контрабандист. Паук — человек немецкой разведки, завербованный, обученный, прикрытый. Он не торговал при немцах, он работал на них. Проводил агентов, прятал документы, переправлял людей, обеспечивал каналы. А сейчас выводил остатки сети, пособников, агентов, тех, кто еще нужен. Не из жадности, не за золото, по приказу. Последнему приказу, который отдали перед отступлением. Сохранить агентуру. На будущее.
Чернов шел по улице Алушты и чувствовал: масштаб другой. Это не барыга с ворованными иконами. Это звено в цепи, которое тянется до Берлина. И через четыре дня все звенья соберутся в одной бухте. Ночью. В темноте. Чернов повесил проволоку на третий столб.
На седьмой день Фома прислал Косова с местом. Бухта Черная, между Партенитом и Гурзуфом. Узкий вход, скалы с трех сторон. Время послезавтра, два часа ночи. Чернов знал эту бухту. Проходил мимо, когда обследовал побережье. Вход узкий, четыре метра. Скалы высокие. Внутри каменистый пляж, метров 30 в ширину. Идеальное место для тайной погрузки. Закрыто от ветра, закрыто от глаз. И идеальная ловушка. Один вход, одна стена воды. Деваться некуда.
Чернов той же ночью оставил записку под камнем у третьего столба. Старик рыбак забрал. К утру записка лежала на столе начальника отдела СМЕРШ. «Бухта Черная, между Партенитом и Гурзуфом. Послезавтра. 2.00. Будут 12 человек плюс Паук плюс Фома плюс охрана от 2 до 4 человек. Лодки от 3 до 4 штук. Нужно: группа на скалах над бухтой, группа на воде, катер на выходе. Паук живым. Обязательно».
Начальник отдела вызвал командира стрелкового взвода, морских пограничников, своих оперативников – 22 человека. Разбил на три группы. Первая – 12 бойцов на скалах, по обе стороны бухты, сверху, в камнях. Задача – перекрыть выход. Огонь по сигналу. Не раньше. Вторая. Шестеро. На воде. Два катера. Один у входа в бухту. Второй в двухстах метрах. Страховка. Задача. Отсечь лодки. Не дать уйти в море. Третья. Четверо оперативников. Внизу. На пляже. С Черновым. Задача. Взять Паука. Живым. Начальник подчеркнул. Живым. Трижды.
Потому что Паук знает то, чего не знает никто. Всю сеть, все имена, все маршруты, все тайники. Если Паук погибнет, сеть уйдет в песок. Агенты, которых он должен был вывести, растворятся, залягут, исчезнут. На годы, на десятилетия. Паук – ключ, единственный.
Чернов вернулся в Алушту. Последний день в роли Гринберга. Вечером к нему пришел Фома. Лично. Впервые. В дом. Сел за стол, посмотрел на Чернова. Долго.
— Завтра, — сказал он, — в полночь за тобой придет лодка. Сядешь, поедешь.
— Куда?
— В бухту. Там люди. Двенадцать. Ты заберешь их. На своей лодке. До корабля.
— Где моя лодка?
— У тебя нет лодки, Гринберг. Ты говорил, корабль. Лодку до корабля обеспечиваем мы.
Ловушка внутри ловушки. Паук не доверял до конца, не отдавал контроль. Чернов на чужой лодке, с чужими людьми, без своего транспорта. Полностью зависим. Если что-то пойдет не так, Чернов окажется в море, один, среди людей Паука.
— Хорошо, — сказал Чернов спокойно. — Полночь, буду готов.
Фома встал, пошел к двери, на пороге обернулся.
— И еще хозяин просил передать. Он будет в бухте, лично. Хочет посмотреть, как все пройдет.
Чернов кивнул.
— Пусть смотрит.
Фома ушел. Чернов закрыл дверь, прислонился спиной, закрыл глаза. Паук будет, лично, как Чернов и рассчитывал. Но расклад изменился. Чернов окажется внизу, на пляже, среди людей Паука. Без прикрытия, без связи. Сигнал для начала операции — красная ракета. Ракетница у старшего группы на скалах. Но старший не знает Чернова в лицо. Не знает, где он будет стоять. В темноте все тени одинаковые. Если начнется стрельба, Чернов может попасть под свой огонь. Он знал это. Принимал. Выбора не было.
Чернов достал пистолет. Проверил. Семь патронов в обойме. Один в стволе. Восемь выстрелов. На все. Положил саквояж. Под тряпки. Под золото. Вместе с наручниками. Завтра ночью или он возьмет Паука... Или Паук заберет его. Чернов лег, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Керосиновая лампа догорала. Фитиль трещал. Тени ползли по стенам. Завтра конец. В ту или в другую сторону.
Он уснул в полночь. Спал без снов, крепко, как человек, который все решил. Полночь. Чернов стоял на пристани, саквояж в руке, костюм, золотой зуб, скупщик Гринберг, последний выход. Ветер с моря теплый, соленый. Волна бьет в камень. Тихо. Из темноты вынырнула лодка. Черная, без огней, двое на веслах, Косой на корме. Кивнул.
— Садись, быстро.
Чернов вступил в лодку. Качнуло. Сел на банку. Саквояж на коленях. Пошли. Вдоль берега. На юг. Мимо темных скал. Мимо спящих поселков. Ни огня на берегу. Ни звука. Гребли молча. Двадцать минут. Тридцать. Сорок. Чернов считал бухты. Привычка. Одна. Две. Три. На пятой свернули. Узкий проход. Скалы сомкнулись над головой. Весла скребнули по камню.
Бухта Черная. Внутри темнота. Только плеск воды о стены. На каменистом пляже огонь. Маленький. Костер в яме. Прикрыт камнями. Свет тусклый. Оранжевый. Выхватывает силуэты. Люди. Много. Чернов считал, пока лодка шла к берегу. Пятеро стоят у костра. Трое сидят на камнях. Еще четверо чуть в стороне. У скалы. Двенадцать. Все здесь. Те, кого Паук обещал вывести. На берегу три лодки. Вытащены на камни. Весла лежат рядом. Готовы.
Чернов выбрался из лодки. Ноги по щиколотку в воде. Холодная. Камни скользкие. Поднялся на пляж. Огляделся. Фома стоял у костра, без мизинца, автомат за спиной. Рядом двое охранников, те самые, бритый и бородатый, вооружены. И Паук. Стоял в стороне, у скалы, в тени, как всегда. Темное лицо, неподвижные глаза, руки в карманах. Чернов подошел к Фоме, кивнул.
— Все?
— Все. Двенадцать. Как договаривались.
— Деньги?
Фома показал на мешок у костра. Тяжелый. Холщовый. Золото. Все. Можешь пересчитать. Чернов присел, развязал мешок. Посветил спичкой. Золото. Кольца. Монеты. Цепочки. Тяжелое. Тускло блеснуло. Он не считал. Не было времени. И не было смысла. Чернов завязал мешок. Встал. Посмотрел на Паука. Тот стоял у скалы, смотрел на море, на выход из бухты. Ждал.
— Где корабль? — спросил Паук. Не повернул головы.
— В трех милях. Стоит на якоре. Без огней. Мы идем на лодках. Час ходу.
Паук кивнул.
— Грузите, — сказал он Фоме.
Фома свистнул. Тихо, коротко. Люди зашевелились, подхватили мешки, пошли к лодкам. Чернов стоял и смотрел. Двенадцать человек. Молча, быстро. По двое-потрое разбирались по лодкам. Он знал каждого из них по делам, по розыскным листам, по фотографиям. Бывшие полицаи, бывшие старосты, осведомители СД, те, кто выдавал, те, кто расстреливал, те, кто сжигал. Они уходили через море, в Турцию, в новую жизнь, с чужими именами, с чистыми руками. «Если бы не Чернов, ушли бы».
Он посмотрел на скалы, вверх, туда, где в камнях лежали двенадцать бойцов с автоматами. Темнота, ни звука, ни движения. Молодцы, не выдали себя. Первая лодка отошла от берега. Весла бесшумно вошли в воду. Вторая, третья. Паук стоял на берегу, смотрел, руки в карманах. Чернов шагнул к нему. Три метра, два, полтора.
— Хозяин, — сказал он негромко, — последний вопрос.
Паук повернул голову, посмотрел. И в этот момент красная ракета. Свет залил бухту. Красный, яркий. Каждый камень, как днем. Каждое лицо видно. С обеих сторон сверху удар. Прожектора. Два луча. Белые, резкие. Ударили в воду, в лодки, в берег.
— Стоять! Не двигаться! СМЕРШ!
Голос, усиленный рупором, бьет по стенам бухты. Эхо. Еще эхо. Лодки замерли. На секунду. Одну секунду. Потом хаос. Бритый вскинул автомат. Очередь вверх. По скалам. Искры от камней. Ответная очередь сверху. Бритый дернулся. Упал на колени. Автомат выпал. Бородатый рванул к воде, прыгнул в ближнюю лодку, оттолкнулся от берега. Пулеметная очередь с катера у входа в бухту. Перед носом лодки. Фонтаны воды. Бородатый замер, поднял руки.
На пляже паника. Двенадцать человек бросились в стороны. Кто к скалам, кто к воде, кто на камни. Бежать некуда. Стены бухты вертикальные. Выход перекрыт катером. Небо красное от ракеты. Бойцы спускались со скал. По веревкам. Быстро. Автоматы наготове. Чернов не смотрел на них. Он смотрел на Паука. Паук не побежал, не закричал, не схватился за оружие. Он стоял, неподвижно, как камень. Смотрел на Чернова, прямо в глаза, черные в черные. Потом усмехнулся, одними губами, тонко, горько.
— Гринберг, — сказал он тихо. — Не Гринберг.
Чернов достал из саквояжа пистолет. Навел на Паука, левой рукой вытащил наручники.
— Руки!
Паук не двигался, смотрел.
— Ты знаешь, что в горах еще двадцать моих людей? — сказал он спокойно, как о погоде.
— Знаю. Найдем.
— Не найдете. Они уйдут. До Турции, до Румынии. Без меня уйдут сами.
— Руки! — повторил Чернов.
Паук медленно вытащил руки из карманов. В правой ничего, в левой — маленький сверток, бумага, тонкая. Он сжал сверток, поднес к рту. Чернов прыгнул, ударил по руке. Сверток полетел на камни. Чернов толкнул Паука к скале, впечатал спиной, заломил руку. Щелкнули наручники. Паук не сопротивлялся, стоял, дышал ровно. Чернов нагнулся, подобрал сверток, развернул. Тонкая бумага, папиросная. На ней список, мелким почерком. Двадцать три фамилии. Рядом с каждой город. Симферополь, Севастополь, Ялта, Керчь, Евпатория. Двадцать три агента, оставленные на оседание, по всему Крыму. Паук хотел это проглотить, уничтожить. Единственный экземпляр.
Чернов спрятал список в нагрудный карман. Застегнул. На пляже уже тихо. Бойцы положили всех лицом вниз. Руки за голову. Двенадцать человек. Фома отдельно. Бородатый отдельно. Косой отдельно. Бритый лежал у костра. Не двигался. Ранен в грудь. Глаза открыты. Мертв. Катер вошел в бухту. Лучи прожекторов шарили по воде. Лодки перехвачены. Все три.
Чернов стоял рядом с Пауком. Смотрел на бухту. Все. Кончено. Чернов передал Паука бойцам. Двое — по сторонам. Автоматы, наручники. Паук шел молча. Спокойно. Как на прогулке. Это тревожило. Человек, которого только что взяли с поличным, не дергается. Не кричит, не торгуется, не умоляет. Значит, или сломался, или знает что-то, чего не знает Чернов.
Задержанных грузили на катер, по одному. Руки связаны, лица в палубу. Двенадцать пособников. Фома, бородатый, Косой. Паук. Семнадцать человек. Бритый остался на берегу. Мертвый. Накрыли плащ-палаткой. Чернов последним поднялся на катер. Сел на корму. Рядом саквояж с золотом и наручниками. В нагрудном кармане список. Двадцать три фамилии. Двадцать три агента по всему Крыму. Катер развернулся. Пошел к Алуште. Ночь. Волна мелкая. Мотор тарахтел ровно. Чернов смотрел на море. Темное. Гладкое. Без горизонта. Думал, кончилось. Паук взят. Сеть в мешке. Список в кармане.
Не кончилось. На подходе к Алуште сигнал с берега. Фонарик. Три коротких, два длинных. Свои. Комендатура. Катер причалил к пирсу. На пирсе начальник отдела СМЕРШ. В шинели поверх исподнего. Лицо серое. Чернов спрыгнул на пирс.
— Что?
— Усадьба, — сказал начальник. — Партенит. Полчаса назад.
— Что с ней?
— Горит. Послали людей. Вошли. Пусто. Ни документов, ни карты, ни ящиков. Все вывезено. А потом подожгли.
Чернов стоял на пирсе. Ветер трепал полу пиджака. Карта. Двадцать шесть точек побережья. Она висела на стене. Чернов видел ее своими глазами. Пока он брал Паука в бухте, кто-то приехал в усадьбу. Забрал все. Поджег.
— Кто? — спросил Чернов.
— Не знаем. Когда наши пришли, уже стены горели, крыша обрушилась, потушить не смогли.
Чернов сжал челюсти. У Паука была страховка. Человек, о котором он не сказал, которого не было в бухте, которого никто не видел. Как контролер на аэродроме, как курьер в бункере, всегда кто-то еще, тот, кого не ждешь.
— Людей вокруг усадьбы проверили? Следы?
— Следы, колеса, полуторка или газик, подъехали по проселку, загрузили, уехали. Направление на запад, к Ялте.
Чернов повернулся к катеру, к Пауку. Тот сидел на палубе, руки за спиной, наручники. Лицо спокойное, неподвижное, но на губах тень, не улыбка. Потому что все это – размен. Жертва. Как в шахматах. Главная – карта. 26 точек. Вся сеть побережья. Маршруты. Пещеры. Тайники. Если карта цела, сеть можно восстановить. Без Паука, без Фомы, без 12 пособников. Кто-то другой подхватит нити. Кто-то, кого Паук подготовил заранее.
Чернов подошел к Пауку, присел перед ним.
— Кто сжег усадьбу?
Молчание.
— Кто забрал карту?
Молчание.
— У тебя есть заместитель, тот, кто знает все. Кто он?
Паук посмотрел на Чернова. Долго. В упор.
— У моря много берегов, — сказал он тихо. — Одного паука поймал, десять осталось.
Чернов выпрямился. Он проиграл часть партии. Паук взят, но сеть не уничтожена. Карта в чужих руках. Заместитель на свободе. 23 фамилии в нагрудном кармане – это много, но карта с 26 точками – это больше. Чернов отошел к борту, посмотрел на море, на темные скалы, на горы черные на фоне неба. Где-то там полуторка. Едет по горной дороге. В кузове ящики из усадьбы. Карта побережья. Архив Паука.
Чернов повернулся к начальнику отдела.
— Мне нужны все посты на дорогах от Партенита до Ялты. Все. Сейчас.
— Уже сделано. Подняли заставы 20 минут назад. Проселки. Людей не хватает. Три проселка не перекрыты. Три проселка. Три дыры в сети. Полуторка могла уйти по любому из них.
— Дайте мне машину и троих с автоматами.
Начальник кивнул. Через десять минут Чернов сидел в газике. Трое бойцов в кузове. Шофер гнал по серпантину. Фары включены. Тьма стеной. Чернов стоял на подножке. Держался за дверцу. Ветер бил в лицо. Он не знал, куда ехать. Три проселка. Три направления. Угадать один шанс из трех. Думал, быстро, отбрасывал варианты. Первый проселок на восток, к Судаку. Дорога длинная, открытая, рискованно. Второй на запад, к Ялте, через перевал, много постов. Третий на север, через горы, к Симферополю. Дальше, труднее, но безопаснее.
«Человек Паука знал посты, знал маршруты, знал, где стоят заставы. Он не поедет к Ялте, слишком много глаз. Не поедет к Судаку, дорога одна, перехватит. На север, через горы. Проселок через перевал, старый, разбитый. Полуторка пройдет, газик пройдет тоже».
— На север, — сказал Чернов шоферу, — проселок на перевал. Знаешь?
— Знаю, дорога – дрянь. Камни, ямы. Гони.
Газик свернул с серпантина. Проселок, узкий. Тряска. Камни стучали по днищу. Чернов держался за дверцу. Смотрел вперед. В свет фар. Двадцать минут. Подъем. Серпантин через лес. Лес черный. Глухой. На вершине перевала Чернов крикнул.
— Стой! Глуши мотор!
Тишина. Ветер в верхушках сосен. И звук. Далекий. Ниже по склону, с другой стороны перевала. Мотор. Натужный. Тяжелый. Полуторка на подъеме. Чернов выпрыгнул из газика.
— Фары выключить. Машину поперек дороги. Перекрыть.
Бойцы вытащили газик на середину проселка, боком, перегородили, залегли за колесами. Автоматы вперед. Чернов встал за деревом, пистолет в руке. Звук мотора ближе. Ближе. Из-за поворота свет. Желтый. Тусклый. Одна фара. Полуторка выползла на перевал. Увидела газик поперек дороги. Тормоза. Скрежет. Из кабины крик. На чужом языке. Резкий. Гортанный. Дверь распахнулась. Выпрыгнул человек. Побежал к обочине. К лесу.
— Стой! — Чернов!
Человек не остановился. Нырнул в кусты. Треск веток. Шаги. Боец дал очередь. Поверх голов. В небо. Из кустов выстрел. Пистолетный. Пуля щелкнула по газику. Чернов бросился на перерез. Через кусты. Через колючки. Ветки хлистали по лицу. Впереди силуэт. Бежит. По склону. Вниз. Чернов прыгнул, сбил с ног, покатились по камням. Чернов ударил ребром ладони по запястью. Пистолет вылетел в темноту, навалился, придавил, заломил руку. Человек крупный, тяжелый, дергался, хрипел. Подбежали бойцы, фонарик, свет в лицо.
Мужчина, лет сорок пять, смуглый, черные волосы, усы, шрам на лбу. Чернов не знал его, никогда не видел.
— Кто ты?
Молчание, тяжелое дыхание. Чернов поднял его, поволок к полуторке, открыл кузов, фонариком внутрь, ящики, четыре штуки и рулон, большой, бумажный. Чернов развернул. Карта. Та самая. Двадцать шесть точек. Бухты. Тропы. Пещеры. Целая. Нетронутая. Несожжённая. Чернов свернул карту обратно. Аккуратно. Убрал в планшет. Посмотрел на задержанного. Тот сидел на земле. Руки связаны. Голова опущена.
— Как тебя зовут?
Молчание.
— Паук послал?
Молчание.
— Ничего. Заговоришь.
Чернов сел на подножку газика. Посмотрел на небо. Светлело. На востоке розовая полоса. Рассвет. Первый рассвет после конца. Он достал из планшета карту. Развернул на капоте. Двадцать шесть точек. Вся сеть. Все маршруты. Все тайники. В его руках. Паук в камере. Фома в камере. 12 пособников под арестом. Заместитель связан на земле. Карта на капоте. Золото в мешке. Список агентов в нагрудном кармане. Все. Чернов прислонился спиной к газику, закрыл глаза. Впервые за 10 дней тишина. Настоящая, без ожидания, без страха. Только ветер. Горный, сосновый и далеко внизу море.
Чернов вернулся в Алушту к полудню, газик, полуторка на буксире, задержанный в кузове, под охраной. На подъезде к комендатуре уже суета, машины, люди, бойцы с автоматами. Новость разошлась: ночью взяли 17 человек. СМЕРШ накрыл сеть на побережье, взяли главного. Чернов не обращал внимания, прошел через двор, с планшетом под мышкой, с саквояжем в руке. Первым делом к Пауку.
Тот сидел в подвале комендатуры, на бетонном полу, спиной к стене, наручники на запястьях. Лицо тоже каменное, неподвижное, глаза черные, птичьи. Но что-то изменилось. Чернов увидел сразу. Губы. Тонкие, сжатые, белые. Паук не знал, что заместителя взяли, не знал, что карта у СМЕРШ. Думал, ушло, думал, сработало. Чернов сел напротив, на табурет, положил на колени планшет, открыл, достал карту, развернул, медленно, перед лицом Паука. Двадцать шесть точек, бухты, тропы. Пещеры.
Паук посмотрел на карту. Секунду. Две. Три. И Чернов увидел то, что хотел увидеть. Впервые за все время. Трещина в камне. Микродвижение. Зрачки расширились. Челюсть дрогнула. Едва заметно, но дрогнула. Паук понял. Все взяли. Все.
— Твой человек здесь, — сказал Чернов. — Через стену, в соседней камере. Карта у нас. Ящики у нас.
Паук молчал. Чернов достал из нагрудного кармана список. Двадцать три фамилии. Развернул. Положил рядом с картой.
— Двадцать три агента по всему Крыму. Симферополь, Севастополь, Ялта, Керчь, Евпатория. Ты хотел это проглотить в бухте? Не успел.
Паук перевел взгляд с карты на список, потом на Чернова. Молчал. Долго. Минуту. Чернов не торопил. Сидел. Ждал. Как Паук ждал свою добычу. Терпеливо. Неподвижно. На второй минуте Паук заговорил. Тихо. Хрипло.
— Ты не скупщик?
— Нет.
— СМЕРШ?
— Да.
— Давно?
— С первого дня.
Паук усмехнулся. Одними губами.
— Жора Длинный. Тоже ваш?
— Тоже.
Паук откинул голову назад, прижался затылком к стене, смотрел в потолок.
— Я двадцать лет водил людей через горы и море, через турецкую границу, через румынскую, через любую. Ни разу не попался. Ни разу. Ни туркам, ни румынам, ни нашим, ни немцам.
Он опустил голову, посмотрел на Чернова.
— Немцы пришли. Я думал, перетерплю, как всех терпел. Они предложили работу, я согласился. Не из убеждений, из расчета. Они платили, я делал.
— Что именно ты делал?
— Все. Проводил агентов через побережье, прятал людей в пещерах, вывозил документы на лодках, принимал грузы с подводных лодок, хранил золото, передавал деньги.
Чернов записывал. Карандаш скрипел по бумаге.
— Сколько агентов ты переправил?
— Не считал. Много. Может, сто. Может, больше. За три года.
— Кто тебя вел?
— Офицер СД. Гауптштурмфюрер. Фамилия Шрайбер. Ушел с последним кораблем из Севастополя. В мае.
— Какое задание он оставил?
Паук помолчал, потом сказал ровно, без эмоций. Три задачи. Первая – вывести оставленных агентов, тех, кто на оседании, переправить через море, в Турцию, оттуда дальше. Вторая – сохранить сеть, тропы, бухты, связных, на будущее, когда понадобится. Третье. Уничтожить все следы. Архивы комендатуры, списки пособников, ведомости. Все, что может привести СМЕРШ к агентуре.
Чернов перестал писать. Поднял голову.
— Склад в Ялтинском порту. Шесть ящиков. Архив комендатуры. Это ты?
— Я.
— Оперуполномоченный на проселке под Бахчисараем. Ножом в горло. Тоже ты?
— Фома. По твоему приказу.
— По моему.
— Колонна на серпантине. Офицер комендатуры. Связной с портфелем. Удавка из проволоки.
Паук кивнул. Медленно.
— По моему.
Чернов записал строка за строкой, страница за страницей, три убийства, кража архива, вывод агентов, переправка пособников, золото, документы, каналы связи. Паук говорил четыре часа, без перерыва, без воды, без пауз, не торговался, не выпрашивал снисхождения, говорил, как отчитывался, сухо, точно, по делу. 20 лет контрабанды, 3 года работы на немцев, 100 переправленных агентов, 17 нет, 26 перевалочных точек, сеть из 50 человек, проводники, лодочники, наблюдатели, связные, хранители тайников. К вечеру 36 листов показаний, полная картина теневого Крыма.
Чернов сложил листы в папку, перевязал тесьмой, встал. Еще один вопрос, последний. Паук поднял глаза.
— Зачем ты дал себя взять? В бухте. Ты мог уйти. Ты знал каждую тропу, каждую щель в скалах. Мог уплыть, мог уйти в горы. Почему остался?
Паук молчал. Десять секунд. Пятнадцать.
— Устал, — сказал он. — Двадцать лет бегать. От турок, от румын, от немцев. Теперь от вас. Устал.
Чернов посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. Вышел. Закрыл дверь. Вечером Чернов лично отвез документы в штаб фронта. На бронеавтомобиле. С охраной. Четверо с автоматами. Планшет на груди. Список в нагрудном кармане. Карта в планшете. На этот раз ничего не пропало. Ничего не сгорело. Ничего не исчезло.
Через неделю по списку Паука были взяты 19 агентов из 23. Четверо успели уйти в горы, в леса, в степь. Их искали до осени. Двоих нашли, двоих нет. По карте с 26 точками зачистили все побережье, 12 пещер, 4 подземных склада, 3 замаскированных причала. Оружие, рации, продовольствие, фальшивые документы на 40 человек. Сеть Паука перестала существовать. Полностью. До последней нитки.
Фому судил военный трибунал в июле. Расстрел. Паука в августе. Тот же приговор. 12 пособников — лагеря. Сроки от 10 до 25 лет. Чернов остался в Крыму до осени. Дочищал. Проверял. Искал тех четверых, что ушли. Двоих нашел. В горах. В заброшенной кошаре. Без еды, без воды, без надежды. В октябре уехал. Получил новое назначение. Другой район. Другая сеть. Другой Паук.
Шел по Симферопольскому вокзалу. Вещмешок. Папка. Пистолет на поясе. Поезд. На север. В Москву. Пересадка. На перроне шум. Солдаты. Бабы с узлами. Дети. Чернов стоял в толпе. Обычный офицер в потертой шинели. Никто не знал, что этот человек за 10 дней вскрыл теневую сеть, которая три года держала побережье Крыма. Никто и не должен был знать. Поезд тронулся. Чернов сел у окна. Смотрел на горы. На виноградники. На море, мелькнувшее в последний раз между холмами. Потом закрыл глаза. Уснул. Впервые за месяц. Крепко. Без снов.