В кабине «Рифта» гул медленно стихал, превращаясь из оглушительной вибрации в далекий, ноющий звон, который оставался где-то в костях, в зубах, в позвоночнике. Волков открыл глаза и не сразу понял, где находится. Красный аварийный свет. Металлический запах озона. Тело ломило, будто его пропустили через мясорубку.
Он повернул голову. Диман лежал на полу кабины, свернувшись калачиком, его дыхание было тяжелым, но ровным — жив. Жив. Волков перевел дух и заставил себя сесть прямо. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна.
— Швецов, — позвал он хрипло. — Дима. Очнись.
Ответа не было. Волков потянулся к пульту. Основные экраны погасли, горели только аварийные — красные цифры, белый текст на черном. Глубина: 3420 метров. Натяжение тросов: в норме, но с большими скачками. Колокол висел на стропах, «Рифт» — рядом, привязанный к той же системе.
— «Вызов», «Рифт», — сказал он в гарнитуру. — Прием?
Тишина. Только шипение помех.
— «Вызов», я сказал, прием! — повторил он громче. Ничего.
Волков выругался сквозь зубы, провел ладонью по лицу — кровь из носа уже запеклась, тянула кожу. Он перевел взгляд на иллюминатор.
И замер.
Там, в нескольких метрах, висела черная стена. Колокол.
Теперь, без основного света прожекторов, артефакт казался не просто огромным — бесконечным. Он заполнял собой весь обзор, уходил вверх, вниз, в стороны, терялся в темноте, которая не была пустотой. Она была живой. Она дышала.
Света не было. Только то, что излучал сам Колокол — слабое, больное свечение, пробивавшееся из-под его поверхности, словно гной из-под кожи. Цвета нельзя было назвать. Фиолетово-зеленый? Нет. Что-то более древнее, более нечеловеческое. Свет, которого не должно существовать. От него болели глаза. От него хотелось отвернуться, но взгляд не слушался.
Волков смотрел.
Узоры на поверхности Колокола двигались.
Не текли — двигались. Медленно, лениво, как щупальца спящего существа, которое еще не проснулось, но уже чувствует добычу. Одни линии утолщались, другие истончались, третьи расползались в стороны, складываясь в новые комбинации. Глаз отказывался их понимать. Они были сложнее любой известной математики, любого языка, любой логики.
Это было не искусство. Это была… запись. Манифест. Отпечаток чего-то, что существовало до того, как первый человек посмотрел на звезды.
И под этим свечением, под этими движущимися узорами Волков вдруг ощутил — кожей, затылком, позвонками — что Колокол на него смотрит.
Не глазами. У него не было глаз. Но направленный, тяжелый, осознанный взгляд, от которого холодеет внутри и перехватывает дыхание, — он был. Артефакт знал, что его поднимают. Знал, что рядом с ним — люди. И изучал их. Спокойно. Без спешки. Как хирург, который выбрал скальпель.
Волков понял это не умом. Телом. Животом. Тем самым древним инстинктом, который заставлял первых рыб выползать на сушу, спасаясь от тьмы глубин. Только сейчас бежать было некуда.
Они оторвали Колокол от дна.
Они потревожили то, что должно было спать.
И теперь…
Теперь оно смотрело на них.
Волков заставил себя отвернуться. Это стоило почти нечеловеческих усилий — разорвать контакт, отвести взгляд от этих шевелящихся узоров, от этого больного света. Ладони взмокли, сердце колотилось где-то в горле, и он понял, что боится. Не так, как боялся на «Курске» — там был враг, понятный, человеческий: холод, глубина, время. Здесь страх был другим. Первобытным. Животным. Страхом жертвы перед хищником, который старше самой идеи смерти.
— Работаем, — прошептал он одними губами, чтобы не слышать своего голоса.
Он потянулся к пульту и больше не смотрел в иллюминатор.
Но чувствовал взгляд спиной. Все время, пока отстреливал стропы, пока запускал двигатели, пока поднимал «Рифт» вверх. Колокол провожал его. И Волков знал — это не прощание.
Он начал отключать «Рифт» от системы подъема. Этого не было в протоколе, но сидеть на привязи, когда связь с поверхностью потеряна, — самоубийство. Если колокол начнет раскачиваться, «Рифт» раздавит как консервную банку.
Пальцы скользили по кнопкам. Замки стропов щелкали, освобождая аппарат. Один. Второй.
Сзади послышался стон.
— Голова… — прошептал Диман, садясь на полу и держась за затылок. — Что… что случилось?
— Ты напал на меня, — сказал Волков, не оборачиваясь. — Гул. Паника. Удар по шее. Извини.
— Я… — Диман моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я помню. Колокол… он… он говорил, да?
— Помехи.
— Это не были помехи, Миша. — Голос техника звучал глухо, безжизненно. — Я слышал. Он сказал… «не поднимай». Или «оставь». Что-то такое.
Волков промолчал. Третий строп отстрелился. Четвертый.
— «Рифт» свободен, — сказал он. — Теперь мы просто наблюдатели. Всплываем.
— А колокол?
— Его тащат наверх. Мы идем следом.
Волков включил двигатели. Аппарат дрогнул, оторвался от строповой системы и начал медленный подъем. В иллюминаторе Колокол стал удаляться, но не исчезал — он тоже поднимался, вися на тросах как гигантская черная груша, пульсирующая больным светом.
— Куда мы его тащим? — спросил Диман, глядя на артефакт с ненавистью и страхом.
— Не знаю, — честно ответил Волков. — Но мы его уже подняли. Обратно не опустим.
Они замолчали. В кабине слышалось только гудение двигателей и прерывистое дыхание двоих мужчин, которые только что побывали в аду и пока не знали, что ад только начинается.