Это был шаг отчаяния. В свои пятьдесят один год она просыпалась не с чертежами новых губерний и не с планами раздела Польши. Первое, что ощущала императрица, — тупая, давящая тяжесть в затылке, будто кто‑то всю ночь стягивал ей голову железным обручем.
Головные боли возвращались неделя за неделей, а пышные юбки всё хуже скрывали талию, потерявшую когда‑то гибкие очертания. Она не привыкла проигрывать. Ни туркам, ни фаворитам, ни собственному телу.
Поэтому осенью 1780‑го, когда очередной приступ мигрени уложил её в постель до полудня, Екатерина вызвала лейб‑медика.
— Ваше величество, если вы желаете сохранить остроту ума и бодрость духа, вам придётся кое с чем попрощаться!
Произнёс, понизив голос, высокий сутулый шотландец.
Иван Самойлович Роджерсон. Он знал, что говорит с женщиной, которая не терпит полумер.
— С ужином. Окончательно.
Кофе против полнокровия: почему лейб‑медик хватался за голову, глядя на завтрак Екатерины II
Пока Зимний дворец ещё спал, в покоях императрицы теплилась всего одна свеча. Ровно в шесть утра она садилась за бумаги — Потёмкин именовал её «архиереем» за эту монашескую привычку. Но ни одного указа она не подписывала, пока перед ней не вставал золочёный поднос.
Кофе она варила сама. Не из высокомерия — из брезгливости к чужим рукам и воде не той температуры. В кофейник отправлялся ровно фунт свежесмолотого «Мокко» — четыреста с лишним граммов примерно на пять чашек.
Жидкость получалась маслянистой, чёрной, горькой до спазма. Слуги, уносившие остатки, потом с трудом отмывали медную турку от въевшегося осадка.
Роджерсон наблюдал за этим ежеутренним ритуалом с тихим ужасом. В XVIII веке медики верили в учение о «полнокровии»: если кровь бежит слишком бурно, человека мучают мигрени, жар, тяжесть в висках, а там и до удара недалеко. Кофе же, по понятиям того времени, был как раз тем самым «поджигателем» — горячил кровь, подстёгивал сердце, сушил мозг. А уж в таких количествах и подавно.
Доктор не раз намекал — без особой надежды, — что неплохо бы ограничиться хотя бы одной чашкой. Императрица молча слушала, кивала, а потом всё равно заваривала утреннюю порцию и пила не спеша, заедая хрустящими гренками из белого хлеба, обжаренными в желтках до золотистой корочки. Завтрак императрицы Всероссийской стоил копейки.
Но каждая чашка этого варева, проходившего по горлу огненной рекой, была маленьким вызовом её собственному лейб‑медику и всей тогдашней медицине.
Я перепроверила мемуары и кулинарные записи трижды. Пробовали ли вы когда‑нибудь кофе, сваренный из такой пропорции зерна на воду? Это не утренний латте и даже не эспрессо.
Это густая, почти смолянистая субстанция, от которой сводит скулы и хочется запивать водой. Как её организм выдерживал такое утро за утром, остаётся для меня загадкой. Видимо, запас прочности у Екатерины действительно был императорским.
Главный секрет Роджерсона: почему меню Екатерины Великой было «нищенским»
К обеду она выходила около часа пополудни. Иностранные посланники, впервые допущенные к малой трапезе, ожидали чего угодно — рябчиков под ананасным соусом, стерляди в шампанском, паштетов из гусиной печёнки. Вместо этого перед ними ставили тарелки с томлёной говядиной, солёными огурцами или, в постные дни, отварной курицей и цветной капустой.
А главное украшение стола — глубокая миска рубленой квашеной капусты, простой, кисловатой, с хлебным духом. Это были те самые блюда, которые придворные остряки за глаза называли «нищенским меню».
Екатерине было всё равно. Она верила Роджерсону больше, чем французским поварам.
Шотландец рассуждал просто: малоподвижная умственная работа в душных кабинетах требует от желудка смирения. Чёрный хлеб грубого помола, постные щи, квашеные овощи — вот что наладит пищеварение и не даст крови застояться. Императрица следовала предписаниям почти фанатично.
Она съедала свою порцию говядины с капустой, брала яблоко или горсть вишни — и всё. Никаких вторых перемен, никаких десертов, разве что в исключительных случаях, когда
Потёмкин выманивал её на тайный ужин где‑нибудь в Эрмитажных покоях. Впрочем, светлейший князь тоже знал меру. Говяжьи глаза в соусе он подавал скорее как забавную диковину, чем как регулярное отступление от режима.
Современники, описывавшие её трапезы, изумлялись: женщина, имевшая в своих руках треть Европы, питалась как зажиточная помещица из средней руки. В её мемуарах встречается признание: «Я люблю простую русскую пищу». Вот только за этим «люблю» стоял железный расчёт и страх перед возвращением головной боли.
Она действительно боялась полнокровия. И была готова платить за спокойствие самую высокую цену — отказ от удовольствия.
Я листала опись её недельного стола за один из годов восьмидесятых.
- Утро — фунт кофе и гренки.
- День — курица и капуста.
- Вечер — стакан ледяной воды.
Всё. Где‑то через три дня такое меню назвали бы голоданием, а через неделю — медленным угасанием. Но она жила так годами. И, говорят, до последних месяцев сохраняла почти фантастическую работоспособность.
Чего это стоило и было ли это эффективно?
Самый болезненный пункт режима наступал после заката. Когда гости разъезжались, а дворец погружался в темноту, Екатерина действительно не ужинала. Совсем. Ни крошки. Она позволяла себе лишь стакан ледяной воды, иногда с каплей ягодного сока.
Два раза в неделю — строгий пост с рыбой и кашей на воде. В остальные дни желудок императрицы пел жалобные песни, которые она привыкла не замечать.
Роджерсон мог торжествовать: «полнокровие» действительно отступило. Головные боли стали реже, сознание оставалось ясным даже после многих часов работы. Иван Самойлович удостоился благодарности и почёта. Но у всякого воздержания есть оборотная сторона.
К концу жизни Екатерина прибавила в весе — парадокс, который врачи того времени объясняли просто: организм, лишённый регулярного вечернего питания, начинал запасать каждую калорию на чёрный день. Обмен веществ замедлялся, жир накапливался.
Императрица, морившая себя голодом по вечерам, всё равно проиграла битву с лишними килограммами. Ирония судьбы, достойная пера Вольтера.
Помимо веса, была другая цена — психологическая. Каждый пропущенный ужин становился маленьким напоминанием о том, что она, властительница миллионов, не властна над собственным телом. Она могла присоединить Крым и разгромить османов, но не могла позволить себе ещё один кусок хлеба на ночь.
Её фрейлины рассказывали, что после особенно долгих и утомительных приёмов императрица иногда задерживалась у буфетной, глядя на сервированные тарелки с канапе и пирожными, — и молча уходила в спальню. Ни одного слова. Только тишина и шорох юбок.
Это была настоящая власть — власть над своими желаниями.
Я снова и снова возвращаюсь к этой картине: середина ночи, огромный пустой дворец, измученная женщина, которая ест глазами остатки чужого ужина и уходит пить холодную воду. Честно говоря, меня это завораживает и пугает одновременно.
Она была готова заплатить такую цену за ясную голову. А вы?
И всё же — насколько эффективной была её диета с точки зрения тогдашней науки?
Полнокровие сегодня назвали бы артериальной гипертензией или предынсультным состоянием. Кофеин действительно сужает сосуды и повышает давление, хотя и временно. Обильное питьё простой воды, отказ от жирной пищи — это работало, пусть и интуитивно.
А вот голодание по вечерам, скорее всего, приносило больше вреда, чем пользы, замедляя метаболизм. Но иного пути Екатерина не знала. Она жила в век, когда медицина опиралась на гуморальную теорию, и выбирала меньшее из двух зол: лучше пустой желудок, чем пульсирующая боль в висках, мешающая думать о государственных делах.
P.P.S. Я всё думаю о том подносе с пятью чашками и о пустом вечернем столе. Цена власти оказалась не в золоте и не в бриллиантах. Она измерялась чашками горького кофе и пропущенными ужинами.
КЛАСС.
Если тоже иногда чувствуете, что работа требует невозможного — даже от собственного желудка. ☕️