Я ненавижу мышей.
Не «не люблю», не «брезгую». Я их боюсь. По-настоящему. С детства. Если вижу мышь — живую или нет — у меня подкашиваются ноги, ладони становятся мокрыми, а в горле встаёт ком. Мой бывший муж однажды пошутил, что в прошлой жизни меня съела крыса. Не смешно.
И вот представьте: каждое утро я открываю дверь своей квартиры, и там, на коврике, лежит МЫШЬ. Маленькая, серая.
Первый раз я закричала так, что в соседней квартире вызвали полицию. Второй раз — просто заорала и захлопнула дверь. К пятому разу я поняла, что кричать бесполезно. К десятому — что это не закончится никогда. К двадцатому — что я ненавижу этого кота.
Барсик. Я подобрала его полтора года назад, после развода. Маленький, тощий, замёрзший. Я выходила его, отмыла, влюбилась в его мурчание и тёплый бок по ночам. Он был моим спасением, когда мир рухнул.
А потом началось.
Первые несколько месяцев я терпела. Убеждала себя, что это инстинкт, что он не со зла, что он просто охотник. Но когда мыши пошли потоком — каждое утро, без выходных и праздников — я сломалась.
Каждое утро я открывала дверь с зажмуренными глазами. Потом находила в себе силы посмотреть. Потом, дрожащими руками, брала совок и веник. Убирала. И бежала в ванную — мыть руки, лицо, всё, до чего могла дотронуться. Иногда меня тошнило.
Барсик сидел рядом и смотрел. С гордостью. С ожиданием похвалы. Он что, издевался? Он что, не видел, как мне плохо? Или видел — и ему нравилось?
Я стала воспринимать этих мышек как личное оскорбление. Хуже того — как продуманный акт возмездия. Кот же видел, как я бледнею, как меня тошнит, как я дрожащими руками убираю это всё. Видел — и продолжал. Значит, ему нравилось.
Как-то ночью я лежала без сна и выстроила стройную теорию заговора. Барсик — злобный гений. Он понял, что я боюсь мышей, и теперь каждое утро подкладывает их мне назло. Он мстит. За то, что я не купила ему тот дорогой корм. За то, что разбудила его однажды, когда он спал. За то, что случайно наступила на его лапу. За всё сразу.
«Даже кот надо мной издевается, — подумала я, убирая мышь номер сто двадцать три. — Даже он считает, что я заслужила это. Что я — посмешище. Неудачница, которую муж бросил, свекровь унизила, а теперь и кот добивает».
Полгода этого кошмара. Полгода я просыпалась в холодном поту от мысли, что сейчас открою дверь и увижу это снова. Полгода я ненавидела единственное существо, которое осталось со мной.
И сегодня я решилась.
Я достала переноску из кладовки. Барсик, который минуту назад развалился на ковре, изображая памятник бездельнику, вдруг открыл один глаз. Увидел пластиковый ужас в моих руках. И мгновенно испарился.
Скорость, с которой этот вальяжный, полноватый кот может перемещаться в пространстве, нарушает все известные законы физики. Только что он лежал — и вот его уже нет. Растворился. Перетёк. Стал невидимкой.
Поиски заняли десять минут. Под кроватью — нет. За шторой — нет. На холодильнике — тоже нет, хотя это его любимая командирская высота.
Я нашла его под ванной. Забился в самый дальний угол, куда я даже рукой достать не могла, и смотрел оттуда двумя горящими зелеными фарами. Фары выражали глубокое презрение и полную готовность защищать эту ванну до последней капли воды.
— Барсик, выходи, — сказала я ласково. Голос дрожал от злости, но я старалась. — Мы просто… погуляем.
Он фыркнул. Перевод: «Ври больше, хозяйка. Я видел переноску. Ты меня хочешь переселить куда-то, где нет моей миски».
Пришлось звать на помощь швабру. Длинная ручка, осторожные тычки, уговоры, переходящие в мольбы, и обещание купить самый дорогой корм. Барсик поддался только когда я пообещала ещё и рыбу. Он вышел нехотя, вытягивая все четыре лапы по отдельности.
Дальше началась операция «Запихни неподдающееся животное в пластиковый ящик». Если вы никогда не пытались засунуть кота в переноску — вы не знаете, что такое настоящий спорт. Сначала я попыталась аккуратно. Потом — решительно. Потом — с использованием приёмов дзюдо. Барсик превратился в жидкое существо, которое растеклось по моим рукам, ногам и полу, отказываясь принимать какую-либо форму, кроме «свободной».
— Да что ж ты делаешь?! — заорала я, когда он в очередной раз выскользнул.
В итоге пришлось действовать методом «накрой сверху и не дыши». Я накрыла Барсика полотенцем — это их слабое место, они становятся покладистыми — и запихала его вместе с полотенцем. Дверца защелкнулась под аккомпанемент такого возмущённого ора, что в соседних квартирах, наверное, решили, что я режу котёнка живьём.
Я стояла посреди коридора, растрёпанная, вспотевшая, с царапиной на руке. Барсик в переноске метался и ругался на кошачьем языке так витиевато, что мне стало почти стыдно.
— Вот и всё, — сказала я дрожащим голосом. — Едем. Наконец я избавлюсь от тебя. Не хочется мне этого делать, но ты не оставил мне выбора. Ты не хотел быть нормальным котом.
И мы поехали.
Нет-нет, я не повезла его к ветеринару. Я повезла его в приют.
В приюте было светло и чисто. Пахло дезинфекцией и сухим кормом. Из клеток на меня смотрели собаки и коты. Брошенные. Преданные. Как я когда-то.
— Здравствуйте, — сказала я дрожащим голосом девушке на ресепшене. — Я хочу… сдать кота.
Девушка посмотрела на меня, потом на переноску. Вздохнула. Видно, каждый день такие.
— Заполните анкету. И нужен осмотр нашего ветеринара.
— Пожалуйста, — выдохнула я. — Только быстрее.
Михаил Петрович оказался пожилым мужчиной с усами, которые могли бы украсить любого генерала. Он взял Барсика, осмотрел, пощупал, послушал. Кот, паразит, сразу успокоился и замурлыкал, как будто он тут самый милый котик на свете, а не усатый диверсант, который минуту назад пытался штурмовать переноску.
— Хороший кот, — сказал ветеринар. — Здоровый. Упитанный. Характер — золото.
— Золото? — я не сдержалась. Голос сорвался на фальцет. — Да он каждое утро приносит мне дохлых мышей! Каждый день! Я их боюсь! До дрожи! Меня тошнит! Я уже полгода не завтракаю нормально, потому что первое, что я вижу утром — это дохляк!
Михаил Петрович поднял брови. Помолчал. Погладил Барсика.
— И давно он вам их приносит?
— Полгода! Каждое утро!
Он посмотрел на меня. Потом на кота. Потом снова на меня.
— А вы не думали, Леночка, что он вас не мучает, а… спасает?
Я замерла.
— В каком смысле — спасает? — выдохнула я. — Он меня мучает! Он пользуется моим страхом!
— В кошачьей стае, — спокойно сказал Михаил Петрович, — сильный охотник кормит слабых. Детей, стариков, больных. Он видит, что вы плохо едите, худеете, грустите. Он не знает, что такое депрессия. Для него это значит: «Моя хозяйка голодает. Она не умеет сама ловить мышей. Она же умрёт от голода, если я вместо нее не поймаю мышь». И он делает единственное, что может. Каждый день он рискует, охотится и приносит вам самое ценное, что у него есть. Он вас кормит.
Я смотрела на Барсика. Он сидел на столе и умывался. Спокойно. Уверенно. Как будто говорил: «Ну что, дошло наконец, дурында?»
— Он не знает, что вы боитесь мышей, — добавил ветеринар мягче. — Для него это еда. Лучшая еда. Он делится с вами самым вкусным.
Я разревелась.
Прямо там, в приюте, среди клеток с брошенными животными. Я стояла, обнимала переноску и рыдала так, что девушка на ресепшене принесла мне целую пачку салфеток.
Полгода я ненавидела единственное существо, которое меня любило. Полгода я хотела избавиться от того, кто пытался меня спасти. Полгода я каждое утро давилась отвращением, а он просто говорил: «Держись, хозяйка. Я с тобой. И я тебя накормлю».
— Забирайте кота домой, — тихо сказал Михаил Петрович. — Он вас не бросил. Не бросайте и вы его.
Я забрала. Конечно, я забрала.
Ехала домой и всю дорогу разговаривала с переноской. Барсик обиженно молчал — он ещё не простил мне ни швабру, ни полотенце, ни позорное пленение.
— Ты идиот, Барсик, — говорила я, шмыгая носом. — Ты просто идиот. Зачем мыши? Я же человек! Я ем сосиски! Но ты же не знаешь, да? Ты просто стараешься. Ты просто… любишь. По-своему. По-кошачьи. Дурак ты рыжий.
Из переноски донеслось короткое «фррр». Похоже, он начал оттаивать.
Дома я выпустила его. Он выскочил, как пробка из шампанского, осмотрелся, фыркнул — мол, ну и приключения у меня с тобой — и гордо направился к миске. Проверить, не украли ли его корм, пока он отсутствовал.
Я опустилась на колени в коридоре. На том самом месте, где каждое утро лежала мышь.
— Прости меня, — прошептала я, зарываясь лицом в его тёплую, пахнущую пылью и свободой шерсть. — Прости, что хотела тебя бросить. Прости, что не понимала. Ты просто заботился. А я… я дура.
Барсик помурлыкал минуту. Потом легонько цапнул меня за палец — мол, ладно, прощаю. Но в следующий раз, если потащишь в приют, пеняй на себя. И не позорь меня при посторонних.
Следующее утро я встретила с замиранием сердца.
Подошла к двери. Глубоко вдохнула. Напомнила себе: «Он любит меня. Он просто хочет накормить. Он не знает, что я боюсь».
Повернула ручку.
На коврике лежала мышь.
Аккуратная. Свежая. С лапками, сложенными так трогательно, будто это букетик полевых цветов.
Я постояла секунду. Сердце колотилось. Ладони вспотели. Но я не закричала.
Я взяла совок. Веник. Убрала.
— Спасибо, мой охотник, — сказала я громко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Очень вкусно выглядит. Но сегодня я, пожалуй, съем яичницу.
Барсик коротко мяукнул — мол, «как знаешь, хозяйка» — и отправился на подоконник досыпать. Дело сделано, совесть чиста.
А я… я поставила чайник. Достала сковородку. Взбила яйца. Нарезала помидор.
И пока ела, глядя на умывающегося на подоконнике кота, я думала: я справлюсь. Потому что у меня есть тот, кто никогда меня не бросит. Даже если его способы заботы требуют стальных нервов, швабры, полотенца и ежедневного обезвреживания грызунов.
Как говорится, не имей сто рублей, а имей одного заботливого кота.
И знаете, мыши не прекратились. До сих пор иногда приносит. Но теперь я не кричу. Я улыбаюсь, беру совок и говорю:
— Спасибо, родной. Ты мой кормилец.
А он мурлычет. И мне кажется, он понимает.
Рекомендуем почитать :