Вторник, 22 августа 1911 года, Париж. Зал Карре в Лувре пахнет воском и старым деревом, как всегда по утрам. Художник Луи Беруд приходит сюда рисовать: он копирует старых мастеров, это его привычка и работа. На привычном месте, между Корреджо и Тицианом, он видит четыре железных крючка и прямоугольник чуть более светлой краски на стене. «Мона Лиза» исчезла. Первым это заметил не охранник, не куратор, а человек с мольбертом.
Охрана решила: картину забрали фотографы. Фотографы решили: её перевесили в другой зал. Прошло несколько часов, прежде чем кто-то произнёс слово «кража».
Так началось дело, которое французская пресса немедленно объявила «преступлением века». И, как водится, пресса оказалась права ровно наполовину.
Свидетель, которого никто не искал
Полиция Парижа взялась за расследование с той методичной серьёзностью, которая в подобных случаях означает: ищут всех, кроме виновного. Лувр закрыли на неделю. Допросили 60 сотрудников. Осмотрели служебные лестницы и чёрные ходы.
На одной из служебных лестниц нашли кое-что интересное: дверную ручку. Снятую с двери. Именно через эту дверь похититель вышел из музея ранним утром в понедельник, 21 августа, когда Лувр был закрыт для посетителей. Он просто не смог открыть дверь изнутри и выкрутил ручку.
Вот тут-то и начинается самое любопытное.
Человека, который знал расположение этой лестницы, знал, что в понедельник музей пуст, знал, в каком зале висит картина и как её снять со стены быстро и без шума, не искали среди бывших сотрудников Лувра. А зря.
Его звали Винченцо Перуджа. Итальянец, стекольщик по профессии. В 1908–1909 годах он работал в Лувре по контракту: его бригада монтировала защитные стеклянные кожухи вокруг особо ценных экспонатов. В том числе вокруг «Моны Лизы». Перуджа лично держал раму картины в руках. Лично закреплял стекло, которое должно было её защищать. Он знал картину не по репродукции. Он знал её по весу.
В ночь с воскресенья на понедельник он спрятался в одном из музейных чуланов. Дождался, пока разойдутся последние сотрудники. Утром, в тот короткий промежуток между открытием служебного входа и приходом смотрителей, снял «Мону Лизу» со стены, завернул в собственную рабочую куртку и пошёл к выходу. Почти вышел: дверная ручка не поддалась. Он выкрутил её, открыл дверь и спустился на улицу.
Весь путь от зала Карре до выхода занял, по его собственным показаниям на суде, не больше двадцати минут.
Неправильные подозреваемые
Префектура полиции Парижа работала быстро и в нескольких направлениях сразу. Ни одно из них поначалу не вело к Перудже.
Главная версия выглядела убедительно: за кражей стоит богатый коллекционер-заказчик, а исполнители — профессиональная банда. «Мона Лиза» слишком известна, чтобы её мог украсть случайный человек. За этим должны стоять деньги и организация.
Версия была красивой. У неё имелись даже косвенные подтверждения. Несколькими годами ранее некий авантюрист по имени Жери Пьере украл из Лувра несколько иберийских статуэток и продал их Пабло Пикассо. Пикассо купил, не задавая лишних вопросов. Когда разразился скандал с «Моной Лизой», Пьере написал в газету покаянное письмо, Пикассо запаниковал, а его близкий друг Гийом Аполлинер попал под арест.
Аполлинера продержали под стражей пять дней. Пикассо вызвали на допрос. Оба, по свидетельствам современников, были настолько растеряны, что производили впечатление виновных. На деле они просто боялись, что история со статуэтками всплывёт в самый неподходящий момент.
Аполлинера отпустили. Связь поэта с кражей «Джоконды» не подтвердилась. Пресса потеряла интерес к этой линии и переключилась на новые версии, одна экзотичнее другой: немецкие агенты, американский миллионер, тайное общество итальянских националистов, мечтавших вернуть картину на родину.
Всё сходилось. Масштаб кражи требовал масштабного заговора. Логика была железной.
Но в этой железной логике была одна проблема.
Отпечаток в мёртвом архиве
При осмотре места преступления криминалисты обнаружили на защитном стекле отпечаток пальца. Чёткий, пригодный для идентификации. Сняли, занесли в протокол и отправили на сравнение с картотекой. Результата не последовало.
Картотека парижской префектуры к тому времени содержала десятки тысяч записей. Система Бертильона строилась на антропометрии: рост, конечности, форма черепа. Отпечатки шли как дополнение. Не как основа. Сравнение вручную с таким объёмом карточек, без имени подозреваемого, было практически нереальным.
Перуджа был в этой картотеке. Его задерживали ещё в 1909 году за мелкое правонарушение, не связанное с Лувром. Его данные, включая отпечатки, там лежали.
Следователи, допрашивавшие осенью 1911 года бывших сотрудников музея, вызвали и его. Он пришёл. Ответил на вопросы. Ушёл.
Никто не догадался сверить его отпечатки из картотеки с тем, что лежало в деле о краже. Записи хранились по дате первого задержания, а не по имени, что делало поиск без исходного имени крайне затруднительным. Кураторский текст о «самой громкой краже века» предпочитает на этом не останавливаться. Оно и понятно: история о том, как государственная бюрократия помогла преступнику провести два года в ста метрах от места преступления, не очень удобна ни для кого.
Перуджа, между тем, вернулся домой. Достал «Мону Лизу» из-под кровати, где она лежала, завёрнутая в красный шёлк, убрал в деревянный сундук с двойным дном и продолжил жить.
Письмо, которое он написал сам
Прошло два года и три месяца.
За это время французская полиция проверила более трёхсот зацепок. Ни одна не привела к результату. Картину искали в Аргентине, США, Англии. Одному американскому коллекционеру продали поддельную «Мону Лизу»: он купил её с радостью и некоторое время хвастался покупкой. Когда подделку разоблачили, расстроился.
Перуджа к тому времени переехал из Парижа во Флоренцию. «Мона Лиза» переехала вместе с ним, в том же сундуке с двойным дном.
В ноябре 1913 года он написал письмо флорентийскому антиквару Альфредо Джери. Представился как «Леонардо», не без самомнения. Сообщил, что располагает подлинной «Джокондой» и готов продать её итальянскому государству за 500 000 лир. Патриотические мотивы тоже упомянул: картина должна вернуться на родину Леонардо да Винчи.
Джери был человеком осторожным. Он уведомил директора галереи Уффици Джованни Поджи, вместе они назначили встречу и пришли с полицией. Перуджу арестовали прямо в гостиничном номере, где «Мона Лиза» лежала всё в том же сундуке.
Инвентарный номер на обороте совпадал с луврскими записями. Поджи, один из ведущих специалистов по Леонардо, подтвердил подлинность. Экспертиза заняла несколько часов.
Флорентийский суд приговорил Перуджу к одному году и пятнадцати дням заключения. С учётом предварительного ареста он провёл за решёткой около семи месяцев. Итальянская пресса встретила приговор с нескрываемым сочувствием: в его поступке видели что-то романтическое, патриотическое, почти геройское.
Во Франции подобных взглядов не разделяли.
Соучастник, которого не судили
Посмотрим не на красивую версию, а на хронологию.
Перуджа не был гением. Его план не отличался сложностью. Он воспользовался тем, что знал музей изнутри, выбрал правильный день и правильное время, и просто забрал картину. Никакого заговора, никакого заказчика, никакой организации.
Два года он не знал, что с ней делать. Не имел покупателя. Не имел плана. Предложение продать «Джоконду» флорентийскому антиквару — это не финальный аккорд продуманной операции. Это отчаяние человека, у которого в сундуке лежит самая известная картина в мире, и она его попросту тяготит.
Его нашли не потому, что следствие сработало. Его нашли потому, что он сам написал письмо.
А главным соучастником кражи оказались не напарник, не заказчик и не немецкий агент. Им оказалась картотека парижской полиции, отсортированная не так, как нужно.
Если будете в следующий раз стоять перед «Моной Лизой» за пуленепробиваемым стеклом, в окружении туристов с телефонами, посмотрите на защитный короб. Его предшественник, первый стеклянный кожух, монтировал Винченцо Перуджа. Человек, который знал картину по весу.
Трудно сказать, думал ли он об этом, когда снимал её со стены в то августовское утро. Но улики выглядят именно так.