Лондон, 1533 год, и в мастерской пахнет скипидаром и свинцовыми белилами. Гольбейн пишет двух послов, молодых, богатых, окружённых глобусами и книгами, и в нижней части холста оставляет предмет, который не читается с фронтальной точки вообще. Чтобы понять, что там лежит, вам придётся уйти.
Именно это меня и заинтересовало. Не сами послы. Не шёлк их одежд и не тщательно выписанные инструменты. А то, зачем Гольбейн спрятал в великолепном парадном портрете нечто, что видно только на выходе.
Портрет победителей
Жан де Динтевиль, французский посол при дворе Генриха VIII. Ему двадцать девять лет. На кинжале выгравировано «AET SVAE 29»: возраст владельца. Это его год, его портрет, его заказ.
Рядом стоит Жорж де Сельв, епископ Лавора. Двадцать пять лет. Он в гостях у Динтевиля, визит короткий, дипломатический и личный одновременно.
Оба молоды. Оба при власти. Оба хотят выглядеть именно так: уверенно, учёно, неуязвимо.
Гольбейн исполняет заказ безупречно. Два уровня полки между фигурами уставлены предметами, которые в 1533 году читались как энциклопедия успеха. На верхней: небесный глобус, цилиндрические солнечные часы, квадрант, полиэдр. На нижней: земной глобус, лютня, флейты, книга арифметики, раскрытый сборник гимнов. Небо и земля. Наука и искусство. Вера и расчёт.
Музейная табличка объясняет это кратко и уверенно. Таблички всегда уверены.
Всё сходилось: богатый заказчик, умелый мастер и портрет, который делает именно то, что от него ждут. Казалось бы, смотри и восхищайся.
Но в нижней части холста лежало кое-что, чего в образцовых портретах не бывает.
Порванная струна
И вот тут-то начинается самое любопытное.
Я смотрел на лютню долго. Инструмент лежит на нижней полке так небрежно, будто его только что положили. Но одна струна оборвана.
Это не ошибка. В иконографии того времени лютня со сломанной струной читалась как символ раздора. Конкретного раздора: раскола в христианской церкви, который в 1533 году разрывал Европу. Генрих VIII уже смотрит в сторону разрыва с Римом. Динтевиль приехал с дипломатической миссией, которая, как впоследствии выяснится, провалится полностью.
Раскрытая книга гимнов на нижней полке тоже не украшение. Там два конкретных текста: «Veni Sancte Spiritus» и сокращённая версия десяти заповедей в лютеранском переводе Иоганна Вальтера. Один католический текст, один протестантский. Рядом. Вот вам и вся политика момента, упакованная в раскрытый сборник.
Солнечные часы на верхней полке показывают разное время на разных гранях. Три грани, три показания. Это не небрежность мастера. Время расходится, время неточно, время обманывает.
Вы, наверное, сейчас думаете: ну, символы и символы, эпоха такая, всё зашифровано. Подождите. Я ещё не добрался до главного.
Непонятное пятно на полу
В нижней части холста лежит предмет. Вытянутый, белёсый, слегка диагональный. Если стоять перед картиной прямо, он выглядит как след от чего-то невнятного. Случайность. Технический брак.
Встаньте сбоку. Низко и справа, под острым углом к плоскости холста.
Тогда оно прочитается.
Это череп. Полноценный, отчётливый, не вызывающий сомнений человеческий череп. Гольбейн написал его в технике анаморфоза: изображение строится так, что нормально читается только с одной нестандартной точки зрения, а с любой другой выглядит бессмысленным пятном.
Анаморфоз к тому времени знали. С ним упражнялись художники и математики, им забавлялись при дворах. Но никто до Гольбейна не встраивал его в большой парадный портрет как смысловой центр.
Прошу заметить: череп занимает нижнюю часть картины. По размеру он сопоставим с фигурами людей. Это не маленький намёк на краю. Это второй главный персонаж, которого просто не видно анфас.
Искусствоведы, эти жрецы прекрасного, разумеется, долго спорили, зачем он здесь. Самая простая версия: Memento mori, традиционное напоминание о смерти, декоративный элемент эпохи. Красиво, удобно, ни к чему не обязывает.
Но есть другая версия. И она опирается на конкретику.
Картина уходит вместе с вами
Исследователи National Gallery изучали вопрос о том, как картина могла висеть изначально, в особняке Динтевиля во Франции. По одной из версий, она располагалась в торце помещения, у боковой двери.
Если это так, то человек, который входил в комнату, видел картину прямо: двух послов, глобусы, инструменты, великолепие. Белёсое пятно внизу ни о чём не говорило.
А человек, который выходил через боковую дверь, на секунду оказывался под нужным углом.
И видел череп.
Только уходящий. Только на выходе.
Я держу эту версию как вероятную, не доказанную окончательно. Но она точная по смыслу. Потому что именно так анаморфоз здесь и работает: смерть не встречает вас на входе. Она провожает.
Гольбейн сделал хитрую вещь. Он вложил в заказной портрет послание, которое заказчик, возможно, и не рассматривал с нужной стороны никогда. Или рассматривал. Кинжал с выгравированным возрастом намекает на то, что Динтевиль думал о смерти вполне конкретно. Двадцать девять лет, провалившаяся миссия, парадный портрет с черепом на полу.
Вы спросите: зачем? А я скажу: именно этот вопрос картина и задаёт.
Два портрета в одном холсте
«Послы» — не один портрет. Их два.
Первый смотрит на вас анфас: власть, учёность, уверенность, дорогой шёлк и точные инструменты. Всё, чем хочет казаться человек, получивший хороший заказ у хорошего мастера.
Второй виден только сбоку: пустой белёсый овал, который складывается в лицо смерти. Всё, чем человек является по сути.
Гольбейн не примиряет эти два портрета. И не разрешает. Они существуют одновременно, и переключиться между ними нельзя: с той точки, откуда виден череп, фигуры послов смазываются и теряют чёткость. Вы видите либо силу, либо конец. Никогда одновременно.
Это, пожалуй, самая честная вещь, которую может сделать художник. Не сказать, кто прав. Просто показать, что обе версии существуют. И что выбор точки зрения меняет всё.
В следующий раз, когда окажетесь в Национальной галерее в Лондоне, встаньте перед «Послами» прямо. Посмотрите на глобусы. На лютню со сломанной струной. На шёлк. А потом отойдите вправо и вниз, медленно, не торопясь.
Вот тогда картина скажет вам то, что не написано ни на одной табличке.