РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Варька ушла в поле спозаранку — Демьян отправил её докашивать клевер на дальнем участке.
Сказал: «Сиди дома, береги пузо», но сам же передумал, заорал, что работников не хватает, и погнал дочь за околицу.
Авдотья слышала их перебранку из избы, но не вышла — ноги не держали.
Только перекрестилась в угол и заплакала. С тех пор как она узнала про беременность Варьки, слёзы не высыхали.
А узнала она на второй день после банного вечера.
Варька сама не сказала — Авдотья заметила округлившийся живот, когда дочь переодевалась.
Спросила прямо: «От кого?» Варька молчала, отводила глаза, потом выбежала в сени.
Авдотье не нужно было объяснений. Она и так знала.
Сердцем чуяла ещё тогда, в поле, когда Варька впервые отказывалась от еды.
И теперь всё встало на свои места — и синяки, и ночные кошмары, и эта покорная, мертвая тишина в глазах дочери.
Авдотья не спала третью ночь. Лежала на полатях, смотрела в потолок и перебирала в голове свою жизнь
. Двадцать лет терпела. Двадцать лет молчала. А теперь молчать больше не могла.
Демьян вернулся с поля раньше обычного — заскрипела калитка, загремели сапоги на крыльце. Авдотья услышала, как он бросил в сенях косу, как вошёл в избу, тяжело дыша.
Она спустилась с полатей, держась за стену, и встала у него на пути.
Демьян остановился, удивлённый. Авдотья никогда не встречала его первой — всегда пряталась по углам, уступала дорогу.
А тут стояла посреди горницы, худая, сгорбленная, с лицом, которое сияло синяками, но глаза горели незнакомым, давно забытым огнём.
— Чего встала? — буркнул Демьян, отодвигая её плечом.
— Проходи, не загораживай.
— Не пройду, — сказала Авдотья. Голос её был тихим, но твёрдым. — Поговорить надо.
— С утра поговорим.
Я есть хочу.
— Сейчас поговорим.
Он нахмурился, посмотрел на неё сверху вниз — на эту разбитую, больную женщину, которая вдруг перестала бояться.
— Ну говори, — бросил он, садясь на лавку. — Только быстро.
Авдотья подошла к нему вплотную. Сесть не села — стояла, глядя прямо в лицо. Руки её тряслись, но голос не дрожал.
— Что ты с дочкой сделал, Демьян? — спросила она.
— Что ты с Варькой сделал?
Он усмехнулся, отвёл глаза.
— Ничего я не делал. Работает она, как все.
Не жаловалась.
— Не жаловалась, потому что боится, — сказала Авдотья. — А я не боюсь.
Я спрашиваю: кто дитя в ей сделал?
Демьян медленно повернул к ней голову. Глаза его стали светлыми, холодными.
— Ты о чём?
— О том, что Варька брюхатая, — выдохнула Авдотья. — И ты знаешь от кого.
Ты, Демьян.
Ты, подлец.
Он встал. Возвышался над ней на целую голову, широкий, тяжёлый. Авдотья не отступила.
— Не смей на меня кричать, старая, — сказал он тихо, угрожающе. — Я тебе не мальчик.
— А кто ты? — она повысила голос. — Кто ты после этого?
Муж? Отец? Ты — зверь, Демьян.
Ты дочку свою родную...
— Не родную! — рявкнул он, перебивая. — Не родную она мне! Сама знаешь. Чужая кровь. Гордеева.
Авдотья пошатнулась, будто он ударил её словами. Но устояла.
— Какая разница, чья кровь? — прошептала она.
— Она росла с тобой. Ты её отцом назывался.
А ты... ты её...
— А что я? — он снова усмехнулся, нагло, цинично. — Женщина она. Баба.
И ты сама виновата — не родила мне сына.
Двадцать лет жили — одних девок рожала, да и тех ни одной не выходило, кроме этой.
А она вон какая выросла — красивая, статная.
И не бесплодная, как ты.
Авдотья сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
— Как ты смеешь? — выдохнула она. — Как ты смеешь после всего, что сделал, ещё и меня винить?
— А кто ты такая, чтобы мне указывать, что делать? — он зло сплюнул под ноги.
— Сидела бы в своём углу и молчала. Я здесь хозяин.
— Я её мать, — сказала Авдотья, глядя ему в лицо.
— Ясно тебе? Мать.
И я не позволю тебе её ломать. Не позволю!
Она шагнула к нему, подняла руку — то ли замахнулась, то ли просто хотела оттолкнуть. Демьян перехватил её запястье на лету, сжал так, что хрустнули кости.
Авдотья вскрикнула от боли.
— Ты что, дура, ревнуешь к дочке своей? — засмеялся он, глядя ей в глаза.
— Ревнуешь, старая? Так поздно уже.
Кому ты нужна?
Он отшвырнул её руку, и Авдотья отлетела к печи, ударилась плечом о косяк.
Устояла на ногах, но по лицу её потекли слёзы — не от боли, от бессилия.
— Варька теперь моя жена, — сказал Демьян, садясь обратно на лавку. — И носит она моего сына
. Поняла, старая? Сына!
Ты не способна была родить, так хоть дочка твоя умудрилась.
— Она не жена тебе, — прошептала Авдотья.
— Она не соглашалась.
Ты силой...
— А кто видел? — перебил он. — Кто докажет? Слово моё против её. Мужское слово против бабьего. Думаешь, кто поверит?
Он встал, подошёл к ней, навис сверху.
Авдотья чувствовала его дыхание — кислое, горячее. В глаза ему смотрела не отрываясь.
— Вот и знай своё место, дура, — сказал он негромко.
— Сиди, не высовывайся.
Варьку не трогай, ко мне не лезь. Иначе выброшу тебя из дома.
Прямо сейчас, в чём стоишь. Поняла?
Авдотья молчала.
Смотрела на него, и в глазах её была такая ненависть, какой Демьян не видел никогда.
Но она смолчала. Потому что понимала: он сделает, как сказал. Выгонит — и куда она пойдёт? К соседям? Те побоятся взять.
В город? Ноги не дойдут. Останется под забором, как бездомная собака.
— Поняла, — выдавила она наконец.
— То-то, — Демьян отвернулся, потянулся за хлебом. — Давай еду ставь.
И чтоб к приходу Варьки ты была тихая, как мышь
. Ни слова ей про наш разговор. Поняла?
— Поняла, — повторила Авдотья.
Она пошла к печи, достала чугун со щами. Руки её дрожали так, что она едва удерживала посуду.
По щекам текли слёзы, но она их не вытирала — пусть.
Демьян ел молча, не глядя на неё. Авдотья стояла у печи, смотрела в огонь и думала.
Она думала о том, что Демьян прав — она никто. Старая, больная, бесполезная.
Не смогла защитить дочь ни тогда, двадцать лет назад, ни сейчас. Только смотрела, как он ломает Варьку, как делает из неё свою вещь, свою рабыню, свою... жену.
«Если Варька родит, — думала Авдотья, — он и ребёнка заберёт. Скажет, мой, и будет растить в своём подобии.
А Варька… что станет с Варькой? Останется при нём, как я. Будет терпеть, молчать, стареть».
Она посмотрела на Демьяна — он доедал щи, вытирал рот рукавом, рыгнул громко, по-хозяйски.
И вдруг ей стало не страшно. Впервые за двадцать лет страха не было. Была только пустота — огромная, холодная пустота, в которой не осталось места ни для чего, кроме одной-единственной мысли.
«Надо что-то делать. Иначе Варька станет мной».
Демьян встал, потянулся, хрустнув позвонками.
— Ладно, пойду, досмотрю, как там сено.
Варька одна, неравно надорвётся. — Он надел картуз, взял косу. У порога обернулся. — Ты, смотри, не вздумай ей нашептывать.
Узнаю — худо будет.
Дверь хлопнула. Шаги затихли.
Авдотья осталась одна. Постояла, потом села на лавку, закрыла лицо руками. Плакала она долго — навзрыд, как по покойнику.
Плакала о своей молодости, о Гордее, о Варьке, о себе.
О том, что жизнь прошла, а счастья не было и не будет.
Потом встала, умылась холодной водой из бочки, причесалась. Достала из сундука чистый платок — тот самый, что ей мать подарила перед свадьбой, белый, с вышивкой. Надела. Посмотрела на себя в мутное зеркальце — старая, худая, с синяками. Усмехнулась.
«Мать, — подумала она. — Я мать. И я не отдам своё дитя волку.
Даже если сама сдохну».
Она села у окна и стала ждать Варьку. Ждать, чтобы обнять её, сказать, что она не одна. Что они вместе. И что когда-нибудь этот кошмар кончится. Должен кончиться.
Иначе зачем всё это?
За окном моросил дождь — мелкий, назойливый, как мухи осенью. По стеклу стекали капли, искажая и без того серый мир. Авдотья смотрела на дорогу, где вот-вот должна была показаться Варька, и шептала молитву — не ту, что в молитвослове, а свою, выстраданную, из самого сердца.
«Господи, дай мне сил. Хоть немного. Хоть на один день».
И в ответ где-то далеко громыхнуло — как будто кто-то огромный и равнодушный перевернулся на другой бок и снова заснул.
******
Авдотья ждала дочь у окна. Дождь перестал к вечеру, но небо оставалось низким, серым, и воздух набух сыростью. Варька вернулась с поля усталая, промокшая, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Платок потеряла где-то в дороге.
— Мам, ты чего не спишь? — спросила она, с порога скидывая лапти. — Поздно уже.
— Ждала тебя, — ответила Авдотья. — Садись, Варь.
Посиди со мной.
Варька села рядом, устало оперлась на стол. Руки её дрожали — не то от холода, не то от напряжения последних дней. Авдотья смотрела на неё и не могла насмотреться. На её лицо — бледное, с синими кругами под глазами, но всё ещё красивое. На её руки — тонкие, с обломанными ногтями. На живот, который уже не скрыть никакой одеждой.
— Варь, — начала она тихо, — послушай меня.
Уходи.
— Куда? — Варька даже не удивилась, будто ждала этих слов.
— В город. Или куда глаза глядят. К тётке моей дальней, что под Калугой живёт.
Я тебе адрес дам. Уходи, дочка. Пока не поздно.
— Мам, ты чего? — Варька нахмурилась.
— Как я тебя брошу?
— А так. Бросишь. Потому что если не бросишь, он тебя сломает.
Уже сломал почти.
А дитя... дитя его — не твоя вина.
Но оно вырастет и узнает, кто отец. И что тогда? — Авдотья заплакала, не вытирая слёз.
— Я старая, меня не жалко. А ты молодая
. Ты жить должна.
— Без тебя не буду, — твёрдо сказала Варька. — Не проси.
Я не оставлю тебя с ним.
Он тебя убьёт.
— Убьёт — и ладно. Мне не жить уже. Ноги не ходят, руки не слушаются. А ты уйдёшь — я спокойна буду.
— Нет, — Варька взяла мать за руку, сжала её холодные, костлявые пальцы.
— Нет, мама. Никуда я без тебя.
Мы вместе. Вместе уйдём, когда он на работе.
Я уже всё придумала.
Авдотья покачала головой, но спорить не стала. Только вздохнула тяжело, по-бабьи, и уставилась в окно.
— Глупая ты, — прошептала она. — Глупая, как и я в молодости.
— Может, и глупая, — ответила Варька.
— Зато какая есть.
Они сидели молча, пока за окном не стемнело окончательно. Потом пришёл Демьян — мокрый, злой, бросил косу в угол, прошёл к столу, не глядя на них.
— Есть давай, — буркнул.
Варька встала, подала ему ужин. Демьян ел молча, потом полез на печь и захрапел через пять минут.
Авдотья не спала.
Она сидела на лавке, глядя на дочь, которая возилась с посудой, ставила чугунки на полку.
Глаза Авдотьи были сухие, но в них стояла такая боль, что, казалось, она вот-вот рассыплется на куски.
— Мам, ты чего такая? — спросила Варька, заметив этот взгляд. Подошла, обняла мать за плечи, поцеловала в щёку.
— Не бойся
. Всё будет хорошо.
Авдотья слабо улыбнулась. Улыбка вышла кривая, неживая.
— Ты поспи, дочка, — сказала она. — Устала уже.
Я помою посуду.
— Да я сама.
— Иди, иди. Мне не трудно.
Варька не стала спорить — усталость взяла своё. Она легла на тулуп, накрылась армяком и провалилась в сон, даже не успев подумать о завтрашнем дне.
Авдотья осталась одна. Вымыла посуду, вытерла стол, поправила лампадку перед иконой. Долго стояла на коленях, шепча что-то, но не молитву — разговор с собой, с Богом, с тем, кого давно уже не было в её сердце.
Потом встала, достала из сундука своё лучшее платье — то, в котором венчалась, чёрное с красными цветами.
Надела его, повязала белый платок. Глянула в зеркальце — старая, сморщенная, с синяками. Усмехнулась.
«Ничего, — подумала. — Там, на том свете, может, помолодею».
Она подошла к полатям, где спала Варька, долго смотрела на неё. На её лицо — спокойное во сне, почти детское.
На живот, под которым росла новая жизнь
. На длинные ресницы, которые вздрагивали, когда Варьке снилось что-то тревожное.
— Прости меня, — прошептала Авдотья. — Прости, доченька.
По-другому не умею.
Она наклонилась, поцеловала Варьку в лоб — легко, как ветерок. И вышла в сени, неслышно притворив за собой дверь.
На улице было темно и сыро. Дождь перестал, но воздух висел такой густой, что трудно дышать.
Авдотья пошла к реке — не торопясь, останавливаясь каждые десять шагов.
Ноги не слушались, но она шла. Будто кто-то невидимый вёл её за руку.
У обрыва она скинула лапти, аккуратно поставила их на траву. Сняла платок, положила рядом. Платье снимать не стала — неловко было, да и холодно.
Постояла на краю, глядя в чёрную воду. Внизу, в омуте, что-то плеснуло — то ли рыба, то ли сама река ждала её.
— Господи, — сказала Авдотья громко, в пустоту. — Прими душу грешную. И Варьку не оставь.
Она не виноватая.
Шагнула.
Вода приняла её мягко, без всплеска, будто давно ждала. Тёмная, холодная, она сомкнулась над головой, затянула в глубину. Авдотья не боролась. Она смотрела вверх, на светлое пятно, которое быстро таяло, и улыбалась.
****
Варька проснулась от того, что замерзла.
Протянула руку — рядом было пусто. Села, огляделась. В избе горела лампадка, тикали ходики.
Демьян храпел на печи.
— Мам? — позвала она тихо.
Никто не ответил.
Варька встала, прошла в сени, на крыльцо.
Утро только занималось — серое, мутное. На дороге ни души
. Сердце у неё ёкнуло, забилось часто-часто.
Она побежала к реке. Босиком, по мокрой траве, не чувствуя холода. Бежала и шептала: «Нет, нет, нет».
У обрыва увидела лапти.
Материны лапти, старые, кривые. Рядом — белый платок, тот самый, с вышивкой.
— Мама! — закричала Варька. — Мама-а-а!
Она упала на колени, вцепилась в траву, заглядывая в чёрную воду. Ничего.
Только круги расходились по реке — медленно, равнодушно.
— Мамочка! — крик её разорвал утреннюю тишину, разлетелся над водой, над лесом, над деревней. — Мамочка, не надо!
Вернись!
Крик услышали. Залаяли собаки, заскрипели двери, показались первые бабы.
Нюрка прибежала первой — босая, в одной рубахе, растрёпанная.
— Варька! Варька, что случилось?
— Мама... мама утопилась! — Варька показывала на воду, на пустой берег. — Она там! Она там!
Нюрка подбежала к обрыву, уставилась вниз.
Вода была черная, непроглядная.
— Варь, может, она не... — начала Нюрка, но Варька уже рванулась к краю.
— Пусти! — закричала она, пытаясь спрыгнуть.
— Я за ней! Пусти!
— Держите её! — крикнула Нюрка, и набежавшие бабы схватили Варьку за руки, за плечи.
— Нельзя, Варя, нельзя! — причитала тётка Марфа. — Утонешь! А дитя? Дитя пожалей!
— Не надо меня держать! — Варька вырывалась, билась, кусалась. — Она одна!
Она там одна!
Она рванулась с такой силой, что две бабы отлетели в стороны.
Нюрка бросилась ей наперерез, схватила за талию, повалилась вместе с ней на траву
— Варька, не смей! — Нюрка плакала, прижимая подругу к земле. — Не смей! Ты нужна! Мать твоя хотела, чтобы ты жила!
Понимаешь? Жила!
Варька вдруг обмякла.
Перестала биться, перестала кричать. Лежала на мокрой траве, глядя в небо, и только слёзы текли по щекам без остановки.
— Мама, — шептала она. — Мамочка, как же ты меня одну...
На берег пришёл Демьян.
Кто-то сбегал, разбудил его.
Шёл он не спеша, в нижней рубахе, портах, босиком.
Трубку раскурил на ходу. Увидел Варьку, валяющуюся на земле, увидел лапти, платок — и всё понял.
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Вставай, — сказал он равнодушно. — Чего разлеглась?
Варька не ответила.
Она смотрела на небо, и там, в серой мути, ей виделось материно лицо — спокойное, освобождённое.
— Вставай, кому говорю! — Демьян наклонился, схватил её за плечо, рывком поднял на ноги.
— Дура твоя мать. Туда ей и дорога. Сама виновата.
— Замолчи! — закричала Варька, пытаясь вырваться. — Не смей! Не смей про неё!
— Мы с тобой заживём, — продолжал он, не обращая внимания на её крики.
— И дитя наше. Сын у нас будет. Забудь ты про неё.
Он потащил её к деревне.
Варька упиралась, царапалась, пыталась пнуть его, но он был сильнее
. Волок её, как нашкодившего котёнка, не обращая внимания на баб, которые смотрели вслед и крестились.
— Отпусти гад! — орала Варька. — Отпусти! Я к матери хочу! Пусти!
Он не отпускал.
****
Дома Варьку прорвало.
Как только Демьян отпустил её в избе, она заметалась, как зверь в клетке. Схватила со стола кружку, швырнула в стену — та разлетелась вдребезги.
Потом миску, потом горшок.
— Ненавижу! — орала она, не своим голосом.
— Ненавижу тебя, сволочь!
Скотина!
Она подскочила к окну, ударила кулаком — стекло треснуло, вылетело из рамы.
Кровь потекла по руке, смешиваясь со слезами.
— Из-за тебя всё! — кричала она, поворачиваясь к Демьяну.
— Из-за тебя она ушла! Ты её выжил! Ты душу из неё вынул!
Демьян стоял у порога, нахмуренный, но спокойный.
— Успокойся, говорю.
— Не успокоюсь! — Варька заметалась по избе, выдвинула ящик стола, выхватила нож — большой, кухонный, тем же, которым хлеб резали.
— Убью!
Она кинулась на него с ножом. Демьян не ожидал — отшатнулся, но поздно.
Лезвие полоснуло его по руке, выше локтя, рассекло рубаху и кожу. Брызнула кровь.
— Ты... — он схватился за рану, отступил к стене.
— Ты с ума сошла?
— Да! Сошла! — Варька замахнулась снова, но Демьян перехватил её руку, выкрутил, нож упал на пол
. Варька бросилась на него с кулаками, била куда попало — в грудь, в лицо, в плечи.
— Скотина!
Убийца!
Демьян поймал её за запястья, сжал. Она вырывалась, но он держал крепко.
Тогда плюнула ему в лицо.
Он ударил её.
Один раз, наотмашь, по щеке. Варька упала на пол, ударилась коленями, упала на руки.
Демьян стоял над ней, тяжело дыша, глядя на кровь на своей руке.
— Угомонись, — сказал он глухо. — Кончилось баловство.
Он подхватил её, почти бесчувственную, перенёс на лавку. Варька не сопротивлялась — сил не было.
Только плакала тихо, бесконечно, закрыв лицо руками.
— Спи, — сказал Демьян, садясь рядом. — Завтра похороним твою... её похороним. И забудем.
Он не понимал. Ничего он не понимал.
***
Ночью, когда Демьян уснул — захрапел на печи, заливая рану дёгтем и перевязывая тряпицей, — Варька лежала с открытыми глазами
. Она не спала. Думала.
Вспоминала материнские слова: «Уходи. Пока не поздно». Вспоминала её лицо в последний вечер — спокойное, почти счастливое.
Вспоминала поцелуй в лоб, когда думала, что она спит.
«Она знала, — поняла Варька. — Знала, что сделает. И сделала. Чтобы я ушла.
Чтобы я была свободна».
Она села на лавке. Прислушалась — Демьян храпел ровно.
Авдотьи не было.
И никого не было. Только она и тот, кто спал на печи, в чужом доме, под чужой крышей.
«Дом? — подумала Варька. — Это не дом. Это клетка.
А мать открыла дверь».
Она встала, тихо оделась.
На юбку — тёплую, на кофту — ту, что потеплее. Сунула в узел краюху хлеба, спички, иконку — ту самую, медную, что мать берегла с венчания.
Взяла с лавки материн платок — тот, что лежал на берегу, Нюрка принесла, пока она билась в истерике.
Запах матери — хлебный, родной — всё ещё жил в нём.
Подошла к двери, обернулась. Демьян спал. Его лицо в темноте казалось большим, бесформенным, чужим.
«Прощай, — мысленно сказала Варька. — Не надейся, не найдешь».
Она вышла в сени, притворила дверь. На крыльце натянула лапти, спустилась во двор.
Небо над головой было чёрное, без звёзд. Но где-то на востоке уже начинало сереть — брезжил рассвет.
Варька пошла к лесу. Туда, где дорога вела в город. Шла быстро, не оглядываясь. Сзади оставалась деревня — Гнилые Кочки, проклятое место, где она родилась и где умерла её мать. Впереди была неизвестность. Но это была её неизвестность
. Свободная.
Она положила руку на живот, где шевельнулось что-то маленькое, живое.
— Вот и вдвоём мы, — сказала она тихо. — Идём, дитя.
Идём, родной. Там, где нас не найдут.
Лес встретил её тишиной и предрассветным холодом. Варька шла по тропе, и с каждым шагом деревня всё дальше уходила назад. А когда взошло солнце — бледное, осеннее, без тепла, — она уже была далеко.
***""
Варька шла лесом до полудня. Тропа, которой она выбралась из Гнилых Кочек, была старая, заросшая — ею почти не пользовались, потому что большак давно проложили с другой стороны.
Но Варька знала эту дорогу с детства — они с матерью ходили здесь по грибы, пока Демьян не запретил. «Бабам в лесу делать нечего», — говорил он. Теперь она шла одна.
Лес стоял серый, осенний. Листья уже пожелтели, но ещё держались на ветках, шуршали под ногами влажным ковром. Пахло прелью, грибами и тихой грустью.
Варька не оборачивалась. Она боялась, что если обернётся, увидит погоню. Или не увидит — и это будет ещё страшнее.
К вечеру она вышла на большак. Дорога была пустая — ни телеги, ни всадника. Варька постояла на перекрёстке, выбирая направление. Налево — к городу, где жила дальняя тётка, которую она никогда не видела. Направо — к станции железной дороги, про которую рассказывали мужики. Варька выбрала город. Там люди, там работа, там можно затеряться.
Она шла по обочине, стараясь держаться ближе к лесу — на случай, если Демьян одумается и выедет на розыски. Но всё было тихо. Только ветер гнал по дороге сухие листья, да где-то вдалеке кричали журавли, улетая на юг.
«Прощайте, — подумала Варька, глядя на их клин. — И вы прощайте».
***
В город она добралась на вторые сутки. Ноги стёрла в кровь, живот тянуло, хотелось есть и спать. Денег у неё не было — только краюха хлеба, которая давно зачерствела, да спички. Иконка — медная, тёмная — грела грудь под кофтой.
Город оказался большим, шумным, чужим. Каменные дома, мостовые, экипажи, лавки, вывески. Варька затерялась среди толпы, на неё никто не обращал внимания — грязную, оборванную, беременную. Она прошла по главной улице, потом свернула в переулок, потом в другой. Искала глазами ночлег — ночлежный дом, постоялый двор, что угодно.
Нашла на окраине. Старый двухэтажный дом с вывеской «Меблираваны каморны». Хозяин — низкий, толстый мужик с красным носом — оглядел её с ног до головы, задержал взгляд на животе.
— Деньги есть? — спросил он недоверчиво.
— Нет, — честно сказала Варька. — Но я отработаю.
Он хотел закрыть дверь, но из-за его спины выглянула жена — костлявая, с острыми глазами.
— Пусти, — сказала она мужу. — Видишь, девка брюхатая. Куда ей идти? Два дня пусть поживёт, а там видно будет.
— Два дня, — буркнул хозяин, отходя. — А потом чтоб духу твоего не было.
Варьке отвели каморку в подвале — сырую, тёмную, с одним окошком под потолком. Пахло там гнилой картошкой.
Варька опустилась на топчан и заплакала — впервые за эти дни спокойно, без истерики, без крика. Просто слёзы текли по щекам, и она их не вытирала.
«Мама, — думала она. — Ты там, на небе? Видишь меня? Ты говорила — уходи. Я ушла. Только легче не стало».
****
Два дня она отрабатывала ночлег — мыла полы, чистила картошку, присматривала за хозяйскими детьми. Жену хозяина звали Матрёной, она оказалась бабой суровой, но не злой. На третий день спросила:
— Куда собираешься, девка? Рожать-то где будешь?
— Не знаю, — ответила Варька. — На работу хочу. Хоть какую бы мне.
Матрёна поджала губы, подумала.
— Работу с пузом не найти. Только в прачках или в подсобницах где. Родишь — тогда другое дело. А пока... — она вздохнула.
— Живи у нас.
Еду дам, угол — вон тот, в подвале. А как родишь — будешь мне помогать по хозяйству, за еду и ночлег. Сойдёмся?
— Сойдёмся, — выдохнула Варька. — Спасибо, Матрёна.
Век не забуду.
— Не поминай лихом, — отмахнулась та. — Тяжело одной с дитём. Я сама через это прошла.
Варька не стала спрашивать — через что. Просто кивнула и пошла мыть посуду.
****
Дни потянулись однообразные, серые. Варька работала с утра до ночи — убирала в доме, стирала бельё, носила воду из колодца, бегала в лавку за покупками. Живот рос, становилось труднее нагибаться, но она не жаловалась. Боялась, что Матрёна выгонит. Боялась, что Демьян найдёт. Боялась родов — того, что не справится, что дитя родится мёртвым, что умрёт сама.
По ночам она лежала на своём топчане в подвале, слушала, как шуршат мыши, и думала. О матери, о её тихой улыбке в последний вечер, о белом платке на берегу. О том, как глупо и страшно умирать в холодной тёмной воде. И клялась себе, что не будет такой. Что выживет. Что поставит на ноги это дитя, кем бы оно ни было — сыном или дочерью.
Ближе к зиме Матрёна послала её на базар — купить крупы. Варька шла по рядам, прижимая к груди кошелёк, когда услышала голос:
— Девушка, вы не подскажете, который час?
Она подняла голову. Перед ней стоял молодой мужчина — лет двадцати пяти, в хорошем пальто, при часах, с добрым, открытым лицом. Не городской — видно, приезжий. Варька смутилась, опустила глаза.
— Не знаю, — ответила тихо. — Я без часов.
— Да вы не бойтесь, — улыбнулся он. — Я просто спросил. Вы местная?
— Нет, — ответила она и хотела идти дальше, но он остановил её:
— Извините, если навязчив. Вы выглядите... уставшей. Может, помочь чем?
— Крупу хочу купить, — неожиданно для себя сказала Варька. — Но не знаю, у кого лучше.
— Пойдёмте, я покажу, — он шагнул рядом. — Я сам в этом городе проездом, но базар знаю. Меня, кстати, Андреем зовут.
Варька назвала своё имя. Андрей проводил её до лавки с крупой, помог выбрать, заплатил — хотя она отказывалась.
Потом купил ей калач горячий и сказал:
— Вы, Варвара, не пропадайте. Я здесь ещё дня три буду. Если помощь какая нужна — заходите в гостиницу «Ливадия», спросите меня.
Варька кивнула и пошла домой, сжимая тёплый калач. На душе вдруг стало чуть светлее — будто лучик солнца пробился сквозь тучи.
— Кто это? — спросила Матрёна, увидев калач.
— Добрый человек, — ответила Варька.
И улыбнулась — первый раз за много месяцев.
****
Андрей оказался учителем из губернского города, ехал на новое место службы. Он заходил на базар каждый день, и каждый день они встречались. Разговаривали недолго — о погоде, о книгах, о жизни. Варька не рассказывала ему правду. Сказала, что вдова, муж умер, идёт к родственникам. Он не переспрашивал, только смотрел на неё с тихой грустью и иногда приносил гостинцы — то булку, то конфет, то платок новый.
На третий день он сказал:
— Варвара, я уезжаю завтра. Но я хотел бы... не пропадать. Если вам трудно, напишите. Мой адрес.
Он протянул бумажку. Варька взяла, сунула за пазуху.
— Спасибо вам, Андрей, — сказала она. — Вы первый человек... который не побрезговал.
— С чего бы брезговать? — удивился он. — Вы хороший человек. Я это вижу.
Он попрощался, пожал ей руку — осторожно, почтительно. И ушёл. Варька смотрела ему вслед, и что-то ёкнуло в груди — не любовь, нет, до любви было далеко. Благодарность. К человеку, который увидел в ней человека.
****
Зимой у Варьки начались схватки. Матрёна возилась с ней всю ночь — принесла воды, простыней, шептала молитвы. Варька кричала, кусала подушку, просила пощады — никто не давал. Под утро она родила девочку. Маленькую, красную, с чёрными волосиками — как у матери.
— Дочка у тебя, — сказала Матрёна, кладя свёрток на грудь. — Здоровая. Кричит, орёт, лёгкие хорошие.
Варька взяла ребёнка — маленькое, живое, горячее чудо. Посмотрела в его сморщенное личико и заплакала. На этот раз от счастья.
— Маня, — прошептала она. — Маня. В честь прабабушки. А ты теперь тоже — Маня.
Девочка открыла мутные глазёнки — и показалось Варьке, что она улыбнулась. Или ветер подул? Или мать с неба улыбнулась, глядя на внучку.
***
Весной Варька решила двигаться дальше.
Матрёна держала её, говорила: «Куда ты с младенцем? Оставайся». Но Варька не могла. Здесь было близко к Гнилым Кочкам, близко к Демьяну — она слышала, как мужики на базаре говорили, что он ищет её. Пока не нашёл, но земля маленькая, слухи ползут быстро.
— Уеду подальше, — сказала она Матрёне. — Спасибо вам за всё. Я никогда не забуду.
— С богом, — перекрестила её Матрёна. — Держись, Варя. Ради дочки держись.
Варька собрала узел — тот самый, с которым ушла из дома. Прибавилось только детское тряпьё да холщовая сумка, которую сшила Матрёна. Маню замотала в материн платок — белый с вышивкой. Тёплый, родной, пахнущий матерью и домом, которого больше нет.
Она пошла на станцию. Сел в поезд — первый раз в жизни. Ехала в тамбуре, потому что билет не купила, кондуктор сжалился, пустил зайцем. Дочь спала на руках, изредка просыпалась, требовала грудь. Варька кормила, смотрела в окно на бескрайние поля, леса, реки. И думала: «Ничего. Вырасту, встану на ноги, будет у нас свой угол. И никто нас не тронет».
Она вышла в большом городе — незнакомом, шумном, многолюдном. Встала на перроне с ребёнком на руках, огляделась. Вокзал гудел, люди спешили, никто не обращал на неё внимания.
— Ну что, Маня, — сказала Варька, поправляя платок на дочке. — Начнём новую жизнь. Ты и я. Вдвоём.
Маня открыла глазки, посмотрела на мать и улыбнулась беззубым ртом. Варька поцеловала её в лоб и шагнула в толпу — без страха, без надежды на чью-то помощь. Только с глухой, злой решимостью выжить. Любой ценой.
Потому что мать отдала за эту жизнь свою. И Варька не имела права её проиграть.
***
Семь лет спустя Варька стояла на перроне вокзала — не того, захолустного, куда она приехала когда-то с грудным ребёнком, а большого, столичного. На ней было чистое пальто, не новое, но добротное, на ногах — ботинки без дырок, в руке — кожаный саквояж. Рядом, держась за её руку, стояла Маня — тонкая, черноглазая девочка с длинной косой, как когда-то у самой Варьки.
Город, в котором они жили последние пять лет, звался Петровском. Варька приехала сюда без ничего, с одним узлом и трёхмесячной дочерью на руках. Сначала ночевала на вокзале, пока сердобольная уборщица не пристроила её в прачечную при железнодорожных мастерских. Работа была тяжёлая — с утра до ночи в мыльной воде, согнувшись над корытом. Но платили, и на жизнь хватало. Маню оставляла у соседки — старухи, которая брала недорого, потому что своих внуков не было.
Потом Варька выучилась на швею. Оказалось, у неё талант — пальцы помнили, как мать учила её вышивать и ставить заплаты. Она устроилась в маленькую мастерскую, хозяйка которой — худая, вечно кашляющая вдова — пожалела её и взяла без рекомендаций. Через год Варька уже сама шила на заказ, через два — сняла комнату, отдельную, с окном на юг. Это была роскошь: своя кровать, стол, на стене — иконка, та самая, медная, материна.
Маня росла бойкой, умной. В шесть лет сама научилась читать по вывескам, в семь — записали в школу. Варька гнула спину, чтобы дочь ни в чём не нуждалась. Небогато жили, но сытно. Главное — никто их не бил, никто не приказывал, никто не смотрел на Варьку хозяйским взглядом.
— Мам, а куда мы едем? — спросила Маня, когда поезд тронулся.
— В одно место, дочка, — ответила Варька. — Давно надо было съездить.
Она не сказала куда. Маня была маленькая, но понятливая — не стала переспрашивать. Только прижалась к матери и стала смотреть в окно.
Поезд шёл на юг, мимо полей, перелесков, деревень, похожих на ту, из которой Варька сбежала семь лет назад. Она смотрела в окно и не узнавала этих мест. Другие поля, другие реки, другая жизнь. Как будто ту, прежнюю Варьку похоронили вместе с матерью в чёрной воде Горелого Яра.
***
Она ехала не в Гнилые Кочки. Туда ей дорога была заказана — и не потому, что боялась Демьяна. Она уже ничего не боялась. Просто незачем было возвращаться в место, где не осталось ничего, кроме могилы на сельском погосте. Могилы Авдотьи, которую Варька так и не увидела — хоронили без неё.
Варька ехала в монастырь. Тот самый, что стоял в сорока верстах от их деревни, на высокой горе над рекой. Туда иногда ходили богомольцы, и мать когда-то рассказывала о нём — тихий, спокойный, там можно поставить свечку и заказать поминание.
Она шла пешком от станции — два часа по лесной дороге, уже осенней, сырой. Маня устала, но не жаловалась, только просила передохнуть. Варька сажала её на пенёк, поила из фляжки, гладила по голове.
— Скоро придём, — говорила она.
Монастырь встретил их стенами из белого камня, золотыми куполами и тишиной — такой глубокой, что звон колокола, разорвавший воздух, показался Варьке небесным голосом. Она перекрестилась — неловко, отвыкла, — взяла Маню за руку и вошла во двор.
Сестра, встретившая их у ворот, — молодая, с добрыми глазами — спросила, к кому они.
— К батюшке, — ответила Варька. — Помянуть хочу мать.
Их провели в маленькую трапезную, напоили чаем с мёдом. Маня с любопытством разглядывала иконы, золотые оклады, мерцающие лампадки. Варька сидела молча, сжимая в руках кружку, и не могла говорить.
К батюшке они попали через час. Старый священник, с седой бородой и лучистыми глазами, выслушал её короткий рассказ — без подробностей, только о матери, которая утопилась семь лет назад.
— Имя её знаете? — спросил он.
— Авдотья. Авдотья Жнецова.
— Помолимся, дочка.
Они стояли перед алтарём — Варька, Маня и священник. Шепотом, едва слышно, батюшка читал молитву. Варька смотрела на огонёк свечи, и ей казалось, что мать здесь, рядом, смотрит на неё из глубины и улыбается. Не той кривой, избитой улыбкой, какой улыбалась при жизни, а светлой, освобождённой.
— Мам, ты чего плачешь? — спросила Маня, дергая её за рукав.
— Так, дочка, — вытерла глаза Варька. — Радостно мне.
Она поставила свечу за упокой и долго стояла, глядя на образ Богородицы. Вспоминала всё — детство, отца (нет, не Демьяна — того, другого, которого никогда не видела), мать, её синяки, её тихую покорность. Потом — Демьяна, его руки, его потное тело, боль в поле, в бане, на сеновале. Потом — побег, роды, голод, холод. Всё, что она пережила, вынесла, перемолола в себе.
— Прости меня, мама, — прошептала она. — Не уберегла я тебя. Но Маню уберегу.
****
На обратном пути они снова шли лесом. Листья уже опали, небо было низким, серым, но дождя не было. Варька шагала быстро — привыкла за эти годы много ходить. Маня семенила рядом, иногда задавала вопросы:
— А бабушка где теперь?
— На небе, дочка.
— А она меня видит?
— Видит, Манюша. И радуется за нас.
Когда вышли к станции, уже смеркалось. Поезд должен был прийти через час. Они сидели на лавке у вокзала, ели пирожки с капустой, которые дали в монастыре. Варька смотрела на дочь — на её тонкий профиль, на пушистые ресницы, на серьёзное, не по годам взрослое лицо. И вдруг поняла: она больше не боится. Ничего. Ни тёмного леса, ни чужого города, ни одиночества. Потому что есть ради кого жить.
— Мань, — сказала она. — А ты знаешь, что я тебя очень люблю?
— Знаю, — кивнула дочь. — И я тебя.
Они обнялись, прижались друг к другу. Варька чувствовала тепло дочкиного тела, её тонкие руки, обхватившие её шею, и думала о том, что материнская любовь — это единственное, что не убил в ней Демьян. Единственное, что осталось от той, прежней Варьки — длинноногой стрекозы с косой до пояса.
Поезд подошёл на минуту раньше. Они сели в вагон, на свои места — у окна. Маня сразу уснула, положив голову на колени матери. Варька гладила её по волосам и смотрела, как за окном проплывают огни станций, чёрные поля, спящие деревни.
«Всё, — подумала она. — Жизнь продолжается. Моя — и Манина. А Демьян... пусть судит его Бог. Мне его не жаль. И не страшно».
Она закрыла глаза и уснула — впервые за много лет спокойным, глубоким сном.
****
Ей снилась мать.
Молодая, красивая, с длинной косой и весёлыми глазами. Они сидели на берегу реки — не той, чёрной, а светлой, песчаной, где вода была тёплой и прозрачной. Мать что-то говорила, но слов не было слышно — только лёгкий, ласковый шёпот. Варька улыбалась во сне, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с улыбкой.
Поезд нёс её вперёд, в новую жизнь. Ту, где не было места ни страху, ни боли, ни прошлому. Только дорога, только утро и маленькая девочка, спящая на коленях.
«Вырастешь, — думала Варька сквозь сон, — и расскажу тебе всё. А пока — спи, доченька. Мама рядом».
За окном занимался рассвет — бледный, розовый, обещающий новый день. И Варька знала: этот день будет добрым.
****
Варька прожила в Петровске семь лет. Семь долгих лет, которые вместили в себя всё: голод, холод, унижения, ночную работу, болезни Мани, отчаянную борьбу за каждый рубль. И — победу. К концу седьмого года она уже не была той запуганной девкой, которая выскочила из леса на большой дорогой с грудным младенцем на руках. Она стала швеёй, уважаемой в своём квартале, снимала комнату с кухней и даже скопила немного на чёрный день.
Маня росла. В семь лет она пошла в школу, читала лучше всех в классе и рисовала удивительные картинки — поля, реки, высокое небо. Варька смотрела на дочь и видела себя — не ту, которую сломали, а ту, какой она могла бы стать, если бы Гнилые Кочки не сожрали её детство.
Они не возвращались туда. Ни разу. Варька даже думать боялась о той деревне, о чёрной реке, о доме на отшибе. Но прошлое не отпускало — оно жило в ней, в ночных кошмарах, в дрожи, когда кто-то громко хлопал дверью, в страхе перед пьяными мужиками на улице. Оно жило, пока однажды в дверь не постучали.
Это была Нюрка.
Варька узнала её не сразу. Перед ней стояла усталая, преждевременно состарившаяся баба в рваном платке, с тремя детьми, цепляющимися за юбку. Нюрка — та самая, бойкая, рыжая, веснушчатая — теперь выглядела на сорок, хотя ей было двадцать пять.
— Варька, — выдохнула Нюрка и заплакала. — Насилу нашла.
Они обнялись на пороге, и Варька забыла, что собиралась выбросить прошлое из памяти. Забыла, потому что Нюрка была живым куском того мира — единственным, кого она не ненавидела.
Нюрка приехала в Петровск искать работу — в деревне оставаться было нечем. И она рассказала всё.
Демьян после побега Варьки озверел. Неделю рыскал по лесам, потом понял, что не найти. Тогда он запил — не просыхал месяцами. Один раз, в пьяном угаре, поджёг свою избу. Погорельцы — соседи — едва успели вытащить его из огня. Он остался жив, но обгорел сильно: лицо, руки, грудь. Ходить почти не мог, работал за еду, батрачил у чужих людей.
Через два года после того, как Варька ушла, Демьян убил человека снова. На этот раз — в драке, на базаре, при свидетелях. Труп закопал в лесу, но нашли через месяц. Демьяна взяли, судили и сослали в Сибирь, на каторгу.
— Больше о нём никто не слышал, — закончила Нюрка. — Может, сдох там. Говорили, в этапе больных бросили.
Варька молчала. Смотрела в окно, за которым шёл дождь, и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения, ни жалости. Пустота — такая же, как в день, когда мать утопилась.
— А мать мою поминают там? — спросила она.
— Помнят, — кивнула Нюрка. — Церковь поставила ей свечку. Грех, конечно, самоубийство, но батюшка сказал — не от своей воли, от злого человека.
Простил.
Варька перекрестилась. И заплакала — впервые за много лет. Не от боли, а от того, что наконец-то можно отпустить. От того, что Демьян больше никогда не встанет на пороге.
Не посмотрит на неё своим бешеным, собственническим взглядом. Не скажет: «Ты моя».
Она прожила с этим страхом семь лет. И вот он кончился.
****
Варька не поехала в Гнилые Кочки. Ни к матери на могилу, ни на пожарище. Не хотела видеть места, где всё случилось. Но она поставила свечу в ближайшей церкви — за упокой души Авдотьи. И другую свечу — за здравие? Нет, не за здравие Демьяна.
Просто так, чтобы Бог разобрался.
Маня сидела на скамейке у входа, ждала мать. Когда Варька вышла, дочь посмотрела на неё внимательно, по-взрослому.
— Мам, ты бабушку помянула?
— Помянула, дочка.
— А того дядю, который плохой?
Варька вздрогнула.
— Откуда ты знаешь?
— Нюрка тётя рассказывала, — спокойно сказала Маня. — Не бойся, я поняла. Он нам враг.
— Враг, — повторила Варька. — И не только нам.
Она взяла дочь за руку, и они пошли домой. По мокрым мостовым, мимо лавок, экипажей, газовых фонарей. Город жил своей жизнью, равнодушный к её маленькой победе.
Через месяц пришло письмо от Нюрки — та устроилась на ткацкую фабрику, жила в казарме, дети были при ней. «Приезжай к нам в гости, — писала Нюрка. — В деревню уже никто не вернётся, все разъехались. Демьяна нет, и слава богу».
Варька сложила письмо в сундук — туда, где лежала материна иконка, белый вышитый платок и маленький, почти истлевший клочок бумаги с адресом Андрея — того доброго человека с базара.
Она так и не написала ему. И не хотела. Свою жизнь она строила сама.
— Маня, — сказала она дочери вечером, когда та делала уроки за столом. — Я тебе когда-нибудь расскажу всё. Как мы жили, почему ушли. Но не сейчас. Ты ещё маленькая.
— Я выросту — расскажешь?
— Расскажу.
— А ты боишься его? — спросила Маня, не поднимая головы.
Варька подумала.
— Больше нет. Он в Сибири. Или умер. А мы здесь. И никто нас больше не тронет.
Она подошла к окну, открыла форточку. В комнату ворвался свежий ветер — холодный, осенний, пахнущий уходящим теплом. Где-то за крышами вставала луна — полная, жёлтая, равнодушная.
«Мама, — подумала Варька. — Если ты там, на небе, прости меня. Я не приехала на твою могилу. Но я живу. Я помню тебя каждую минуту. А Демьян... Демьян теперь далеко. И мы свободны».
Она закрыла окно, подошла к дочери, погладила по голове.
Маня вздохнула во сне — прямо над тетрадкой, уронив ручку. Варька взяла её на руки — тяжёлую, длинную, уже не ребёнка, — отнесла на кровать, укрыла одеялом.
— Спи, доченька, — шепнула. — Всё хорошо.
Сама она легла рядом, смотрела в потолок и слушала, как тикают ходики. В комнате было тепло, уютно, по-своему. И Варька подумала: «Вот он — мир. Который я заслужила. Который мама купила ценой своей жизни. Я не имею права его потерять».
Она закрыла глаза и уснула — без снов, спокойно, как человек, который наконец-то перестал ждать удара в спину.
А в Сибири, за тысячу вёрст, в глухом остроге, умирал Демьян Жнецов. Он сгнил заживо — руки не держали ложку, ноги не ходили, лицо было покрыто струпьями от старого ожога. Заключённые сторонились его, даже надзиратели не хотели подходить — слишком тяжёлый запах шёл от него, не просто телесный, а запах гнилой души.
Он умирал долго, с бредом. В бреду он звал Варьку и ругал её последними словами. А иногда плакал и просил прощения у Авдотьи, представляя, как она стоит над ним в белом платке с вышивкой. Но Авдотья давно была на том свете и не слышала его.
Он умер в одиночной камере, в рождественскую ночь. Никто не горевал. Тело унесли на рассвете и закопали за оградой — без креста, без имени. Только номер на деревянной бирке.
Варька ничего об этом не узнала. И не хотела знать.
Ей было достаточно того, что он перестал быть. Просто перестал — в её мире, в её сердце, в её памяти. Осталась только мать. И Маня. И новая жизнь, которую никто не имел права отнять.
. Конец.
.