Не ошибается тот, кто не делает. Ошибки - часть познания мира, способ определить грани дозволенного, а набитые шишки - это лишь небольшая плата за обретенную каплю ума...
Голос психолога - миловидной красавицы, Аланы Игоревны - звучал мягко, уверенно, без малейшего укора. Лиля слушала, откинувшись назад в удобном кресле, чуть прикрыв глаза. Поначалу она стеснялась откидываться, старалась держать спину ровно, а подбородок прямо - так учила бабушка-педагог.
Но Алана Игоревна убедила, что этого делать не нужно, и Лиля может сидеть, как ей удобно, даже закрыть глаза, если хочется. От психолога пахло цветочными духами, конфетами и незыблемым спокойствием. Этот запах быстро стал ассоциироваться с чем-то приятным, беззаботным, как в раннем детстве. Хотелось просто слушать, а потом и говорить - сначала о пустяках, незначимом, на первый взгляд. О бодрящем запахе крепкого кофе по утрам, симпатичной кофточке, купленной на распродаже, первых днях в колледже. Серьезные темы оставались "на потом". Но и для них пришло время.
Сейчас повзрослевшая и похорошевшая Лиля сидела на кухне, завернувшись в пушистый голубой плед, прихлебывая какао из большой кружки. Краем глаза она заглядывала в открытый учебник - выпускные экзамены были не за горами. Телега непрерывно пополнялась сообщениями от паникующих сокурсниц - похоже, из всей группы к экзамену была готова только сама Лиля и еще пара девчонок. Остальные благополучно косплеили стрекозу из известной басни, пока злобные экзамены не подползли совсем близко, открывая жадные пасти.
- Лилюш, картошку будешь? Давай положу, горяченькую... Да отложи ты уже свое хозяйство, хоть на полчасика! - мама ловко переворачивала на сковороде румяные котлетки, мешала кипящий суп. - И папу зови, а то так и просидит голодный, до утра...
Лиля без споров отложила учебник и телефон в сторону, выпуталась из-под теплого пледа и пошла звать отца. Проходя мимо мамы, она чмокнула ее в мягкую щеку, с привычным чувством вины отметив глубокие складки возле губ, черточку-излом между бровей. Казалось, что каждая мамина складка и морщинка, это след от нанесенных когда-то ран. Пусть невольно, по глупости - но заполнить и сгладить их уже не получится. И нанесла эти раны не чужая девочка, не соседка с этажа выше. Она, родная дочь...
Проходя по коридору, Лиля ненадолго задержалась возле большого настенного зеркала. Худая светловолосая девушка пристально смотрела на нее цыганскими очами. Темные глаза странно контрастировали с бледной кожей - вроде, сама белая, как поганка, а глаза... генетика та еще шутница. Еле заметные точки - шрамы от пирсинга в ноздре и брови - побледнели и были почти незаметны, волосы, когда-то короткие и выкрашенные в ядовито-зеленый цвет, отросли до плеч. От прежней девочки-бунтарки почти ничего не осталось - новая Лиля скоро закончит колледж, найдет хорошую работу - ну, или хоть какую-то, для начала, постарается снять недорогое жилье. Все будет хорошо, все получится.
И только складки у маминых губ не исчезнут. Как и шрамы на ее душе. Как и отцовская седина.
Она сама не могла вспомнить, с чего начался ее путь восстания. Может быть, со смертью бабушки, всегда державшей семью в ежовых рукавицах? Заслуженный педагог по умолчанию считала всех людей вокруг, включая дочь, зятя и внучку, безнадежными идиотами и старательно воспитывала. Родители терпели, Лиля - до поры-до времени - тоже. Потом, лет в тринадцать, начались короткие восстания, обычно быстро подавляемые мощной бабушкиной дланью. Но оказалось, что есть поступки, исправить которые не так-то просто. Например, отрезанные под самый затылок тугие косы. Волосы назад не вернешь - это не подобранного котенка обратно на улицу выкинуть.
Шаг за шагом, Лиля училась восставать правильно, так, чтобы исправить было уже нельзя. Не хочешь дальше ходить в треклятую музыкалку, к воблообразной злобной тетке, и часами горбатиться за пианино? Хорошая драка и подбитый глаз сына "воблы" быстро решают проблему. Тащат к другому педагогу? Устрой ему на первом пробном занятии такое, что он с воплем выбросит тебя на улицу и забаррикадирует дверь изнутри. Запрещают носить джинсы и короткие бриджи? Ножницы в руки и побольше креатива. Любимые бабушкой и ненавидимые Лилей длинные мешковатые юбки в виде творческой лапши летят на помойку, а покупать столько обновок денег у родителей все равно не хватит. Носи, дочка, что осталось - то бишь, те самые джинсы.
Бабушка умерла, привычка бунтовать осталась. И перешла в новую стадию - сомнительные компании, адская смесь энергетиков, дешевого алкоголя, крошечных таблеток, быстро растворяющихся на языке, первый сексуальный опыт, крайне неудачный, и прочие прелести стремительного спуска на дно. Все судорожные попытки родителей притормозить этот полет в дерьмо разбились вдребезги.
Очнулась она почти три года спустя. Открыла глаза, обнаружив себя в чужой - холодной, грязной квартире. Каждое движение отзывалось адской болью, трещала голова, болел желудок. Рядом сидел какой-то стремный типчик с красными, выпученными глазами, тыкал ей в руку грязной иголкой и что-то невнятно бормотал-всхлипывал. Рука горела огнем - Лиля дернулась, попала типчику по лицу.
Он даже внимания не обратил, продолжая ныть-бормотать, то ли жаловался, то ли извинялся. Его лицо расплывалось перед глазами, текло, будто рыхлое белое желе. Ноги не слушались - их словно и не было вовсе. Именно это и напугало больше всего - давний детский страх перед инвалидами в колясках ожил и плеснул в вены ледяной воды. Она очнулась, чудом сумела отпихнуть красноглазого, нашла под кроватью чей-то, почти полностью разряженный мобильник. Память не подвела - набрав знакомый номер, Лиля услышала знакомый голос и истошно зарыдала.
Спустя несколько месяцев она, худая, как скелет, с темными кругами под глазами, сидела в кресле психолога. А еще через какое-то время начала свое превращение обратно в человека. От прошлого остался только след на руке, чуть выше запястья. То ли тот гнусный пучеглазый типчик набил ей что-то вроде татушки, пока она лежала в отключке, то ли она сама себе чего-то сотворила - Лиля толком не помнила. След напоминал небольшой, размером с монету, темный квадрат с какими-то, едва различимыми буквами внутри. Она не стала сводить - оставила на память о прошлом.
Сейчас он иногда чуть-чуть зудел, будто что-то копошилось под кожей - но так редко, что это и внимания не стоило. Машинально почесав руку, девушка толкнула дверь в комнату отца. Двери нужно уметь закрывать за собой - так говорила Алана Игоревна - и смело стучаться в те, что готовы открыться впереди.
Прошлое - прошлому. Уходя -уходи. И, уходя, не забудь прибрать за собой свое дерьмо...
***
Ночью она проснулась от жгучего зуда в руке. Сотни раскаленных игл впивались в кожу; воздух пах металлом, солью, травкой и какой-то дешевой химией; сильно мутило, хотелось пить. Лиля с трудом проподняла голову, морщась от пульсирующей боли в висках - давно ей не было настолько плохо, будто от жестокого отходняка. Губы пересохли и потрескались.
В комнате кто-то был. Абсурдность происходящего окончательно прогнала сон - в квартире на десятом этаже никого не могло быть, кроме ее хозяев и домового, на худой конец. Но, вопреки всему, что-то таки-было. Слезящимися глазами Лиля вгляделась в полумрак - у стены, между компьютерным столом и креслом, белела согнутая колесом спина. Нелепо торчали лопатки, выпирали позвонки. Спина подрагивала, точно ее обладатель горько плакал, но самого плача не было слышно. В комнате стояла вязкая тишина.
Кожа покрылась мурашками - то ли от страха, то ли от холода - отопление отключили, как всегда, в самое неудачное время. Начало мая выдалось холодным и отвратительно сырым.
- Ты кто? - Лиля не узнала свой голос, надтреснутый, хриплый, точно карканье больной ангиной вороны. - Эй.. чего тебе надо? Вали отсюда нахер, слышишь?
Она давно и накрепко завязала с любой дрянью; никакие бесы или голоса не беспокоили ее по ночам. Но тощая спина продолжала белеть в темноте, никуда не деваясь. Девушка медленно поднялась с постели, машинально расчесывая зудящую руку, опустила ступни на холодный пол. Боль в висках чуть утихла; нащупав на прикроватной тумбочке стеклянную бутылку из-под выпитой еще вечером минералки, она шагнула к незваному визитеру. Рука уже не просто чесалась - она буквально кипела, будто под кожу ввели серную кислоту. На секунду примерещился запах паленой плоти - Лиля поморщилась и, уже громче, повторила:
- Ты кто такой, как сюда заперся? Повернись сюда рожей, пока бутылкой не огрела, по башке!
Медленно, не переставая трястись, пришелец поднял лысую белую голову, повернулся к девушке. Бутылка полетела на пол из ослабевшей руки, ударилась о край стола, на удивление не разбившись, и укатилась в сторону. Выпученными, налитыми кровью глазами на Лилю смотрел тот самый типчик из чужой, грязной квартиры, когда-то оставивший на ее коже странную метку, грязной иглой. Теперь он мало походил на человека - мучнисто-белая кожа, плоское лицо, почти без носа и подбородка, ни ушей, ни волос. Несмотря на царящий в комнате полумрак, было хорошо видно, что и с телом у него что-то не в порядке. Оно походило на туловище ребенка, больного последней стадией рахита - тонкие, нелепо вывернутые руки и ноги, впалая грудная клетка, круглый выпирающий живот. Спина изгибалась причудливым горбиком. Уродец вытянул кривую руку и ткнул пальцем в сторону Лили, беззубый рот широко распахнулся, выдыхая еле различимое, каркающее: "Она... она... вот она!"
Только теперь Лиля поняла, что у стены стоит еще кто-то. Невидимый, сливающийся с темнотой, непередаваемо жуткий. Он не дышал, не шевелился, просто смотрел. От его взгляда все внутри заледенело, ноги подогнулись, будто разом лишившись костей. Она рухнула на колени, тщетно пытаясь вдохнуть, закричать, уползти. Невидимое нечто сделало шаг навстречу, в ушах зашумело. Теряя сознание, Лиля успела осознать, что в темноте что-то тускло сияет, будто горсть углей в печи. Ее рука...
Она проснулась от холода. Попыталась нащупать одеяло, но рука наткнулась на что-то гладкое, твердое. Накатила паника - девушка заметалась испуганным бельчонком, но со всех сторон было все то же самое - прозрачное, гладкое, холодное, похожее на пластик. Только теперь она осознала, что не лежит в своей постели, а стоит на ногах; колени и щиколотки стягивали невидимые нити, удерживая ее на месте. Откуда-то сверху пробивался мутный голубоватый свет, подчеркивая полумрак, царящий за стенами темницы.
- Эй... кто-нибудь? Помогите! Да какого хрена тут творится? Выпустите, мрази, уроды!
Лиля колотила по гладкому пластику, задыхаясь от крика, но не могла остановиться. Это глюк... просто глюк... она же ничего не принимала... кошмар, тупой поганый сон!
Ногти царапали равнодушный пластик, горло саднило, но слез почему-то не было. Сколько она уже тут? Как ее выкрали из комнаты? Квартира на десятом этаже... через окно? На вертолете подлетели? Ага, на зеленые человечки на летающей тарелке...
- Я хочу домой... мама, мамочка...
Запоздалое, невыносимое чувство вины захлестнуло разум. Мало было маме дочери-наркоманки и шлендры, теперь будет еще и дочь, похищенная пришельцами. Отлично, просто отлично!
Ослепительный свет резанул по глазам. Слишком яркий и резкий для настоящего; после слабого голубого свечения он казался невыносимым. Лиля прикрыла лицо ладонью, зажмурилась. Мелькнула и пропала слабая надежда, что сейчас ее освободят и все закончится. Ничего не происходило - секунда, другая... когда глаза перестали болеть, она осторожно опустила руку и посмотрела наверх.
И... завизжала изо всех сил.
Они смотрели молча, равнодушно, как она сама могла бы посмотреть на дохлую муху, валяющуюся на подоконнике, возле цветочного горшка. Огромные белые лица с прозрачными стеклянными глазами, склонившиеся над ее тюрьмой.
Хотелось кричать, умолять о пощаде, но страх не умещался в один крик. Лиля тихо подвывала от ужаса, не в силах даже закрыть глаза. Разум медленно покидал ее, мысли скакали под черепной коробкой пьяными белками.
"Нет-нет-нет... не трогайте меня, не смотрите! Убирайтесь... мамочка! Забери меня, мама..."
Время будто сделало скачок в тот роковой вечер, когда она дрожащими пальцами набрала знакомый номер и, едва услышав родной голос, истошно зарыдала в трубку:
- Мама... мамочка... забери меня! Забери, пожалуйста! Мне так плохо, мама...
Мама не могла прийти сейчас и забрать ее у этих поганых образин, безмолвно взирающих стекляными глазами. Чего они хотят, зачем смотрят? Собираются ее сожрать?
Только теперь Лиля догадалась взглянуть на себя повнимательнее. Вместо длинной мягкой футболки, в которой она легла вечером спать, на ней было нелепое платье из блестящего белого материала, с кучей пластиковых бусин и дурацких цветочков. Волосы, падающие на лицо, казались жесткими и ненатуральными на ощупь.
"Кукла... меня нарядили, как сраную Барби... ненавижу Барби!"
- Я вам не игрушка, слышите, вы? - на смену страху пришла жгучая ярость. Она подняла голову и, глядя в белесые огромные лица, зло закричала:
- Пошли в задницу, поганочьи рыла! Волан-де Морты недоделанные, выпустите меня отсюда, я вас всех засужу за торговлю людьми, ясно?!
Лица чуть заметно колыхнулись, послышался низкий, пугающий гул, от которого по коже прошел мороз, а внутренности превратились в ледяной кисель. Потом к пластиковой стене приблизилась огромная белая ладонь с каким-то черным предметом. Что-то оглушительно пискнуло, руку пронзила острая боль. Лиля вскрикнула, потом еще раз - когда темный квадратик ниже локтя вдруг полыхнул и на коже отчетливо проступили смутно знакомые линии. Штрих-код? Это что, этикетка, как у гребаной булки с изюмом? Ее только что... что?
Прозрачную тюрьму тряхнуло. Лица наверху поплыли, растворяясь в сплошное месиво, потом наступила тьма.
Пластмассовое, широко улыбающееся лицо склонялось над ней - отвратительно гротексное, с нарисованными белыми зубами и искусственными волосами. Она пыталась сопротивляться, толкала неживую, твердую грудь, уворачивалась, кричала. Игрушечный Кен не обращал на ее крики внимания - тяжелое тело наваливалось на нее, толчками входило внутрь, раз за разом причиняя нестерпимую боль. Игрушка не могла кончить - пытка прекращалась, только когда игра надоедала Хозяину. Белесое лицо с отвратительно круглыми толстыми щеками удовлетворенно тряслось и гудело - эти звуки заменяли Хозяевам человеческую речь. Лиля не знала, кто такие - эти Хозяева, о чем они говорят между собой вечерами, как называется гадкая студенистая смесь, пожираемая ими на обед, из круглых блестящих мисок. Она была просто игрушкой, куклой - чьи руки и ноги забавно гнулись, горло умело издавать звуки, а тело, точная копия человеческого, позволяло делать с ним любые вещи, даже самые поганые.
Она всего раз видела мерзкого типа, продавшего ее в рабство. В первую ночь, проведенную у Хозяев, он явился в ее кукольный домик. Тело проклятого торгаша наркотой и людьми стало еще уродливее, живот раздулся, как бурдюк, голова казалась непомерно большой на фоне крохотного кривого тельца.
- Не сердись... - хнычущий голос не вызвал ничего, кроме гадливости. - Я, как и ты... я продался ЭТИМ, когда сдыхал от передоза. Я был не так красив, чтобы, как ты, стать игрушкой - просто делал, что привык - продавал товар. И получал дни жизни за это. Но мой срок выходит... уже...
Она отвернулась, чтобы не смотреть, как по оплывшему дряблому лицу бегут слезы. Лиля уже не могла заплакать сама - куклы не имеют слезных желез. Быть может, когда пластик полностью поглотить тело, терзающая изнутри боль тоже исчезнет. Боль, страшнее, чем от героиновой ломки, ожогов, сломанных костей. Привидевшаяся в дурнотном бреду жизнь, где все могло быть иначе. Психолог с добрыми глазами, приближающиеся экзамены, аромат жарящихся котлет, мамины нежные, теплые руки. Остается забыть это скорее, пускай мозг превратится в холодный, гладкий пластик.
"Мама, мамочка... мне страшно, плохо... забери меня!"
Она смотрела на полустершуюся этикетку, уродующую тонкую, кукольную руку и плакала без слез.
***
***
Кукла сидела на подоконнике и улыбалась - кокетливо, белозубо, бессмысленно. Катерина выпрямилась, отложила тряпку, потерла ноющую спину. Третий год, как она наводит уборку в этой комнате, осторожно переставляет вещи, протирает пыль. Лиля всегда была аккуратисткой, как и она сама; бабушкина наука прочно укоренилась в обеих - дочери и внучке. Теперь из троих аккуратисток осталась только Катерина. Бабушки нет, внучки тоже...
Может быть, если бы они не давили на Лилю так сильно, со своим контролем и правилами, не требовали безупречной учебы, прямой осанки и исключительно правильного поведения... она не сорвалась бы, за считанные месяцы превратившись из ласковой домашней девочки в неуправляемую, бешеную фурию. Может... муж говорит - такое все равно могло случиться, рано или поздно. Невозможно всю жизнь держать ребенка за руку, или таскать за шиворот, заставляя обходить глубокие лужи. Однажды он сорвется и побежит вперед - и, либо утонет в той самой луже, либо выплывет уже взрослым человеком. Катерина понимала и принимала эти слова. Но принятие не спасало от кошмаров.
"Мамочка... мне очень плохо... мне страшно, мамочка! Забери меня!"
Тот последний звонок, посреди ночи, поставивший точку на прежней жизни. Голос дочери в трубке, истошные рыдания - еще страшнее был чей-то приглушенный,вкрадчивый голос, будто позади дочери стоял какой-то чужак. Стоял и шептал что-то на ухо заплаканной девчонке, медленно сжимая ледяными пальцами ее горло... слов было не разобрать, но голос не оставлял надежды.
Лилю, спустя два дня, нашли мертвой, в квартире-притоне, полной ничего не соображающих подростков. Трое из них тоже были мертвы - полиция что-то говорила про новый вид синтетического наркотика и еще какую-то дрянь, угробившую уже не первый десяток "потребителей".
Катерине сказали, что дочь была мертва уже почти неделю - вонь в квартире стояла ужасающая. Лиля никак не могла позвонить ей той страшной ночью.
"Мама... мне страшно, мамочка... забери меня отсюда..."
Возле тела Лили нашли куклу - обычную, белобрысую Барби в кружевном блестящем платье. Катерине поверили, что кукла принадлежала дочери и разрешили оставить. Это была ложь - Лиля с детства, к возмущению бабушки, ненавидела любых кукол; ее любимой игрушкой был огромный резиновый крокодил с раскрытой пастью, по кличке Гоша.
Зачем ей понадобилась кукла, Катерина не знала, ей казалось, что фальшивая белокурая девица в нелепом платье как-то связана с дочкой, может быть, она была рядом в последние минуты жизни? В любом случае, у нее больше не осталось ничего, кроме вороха горьких воспоминаний и этой куклы, смутно напоминающей Лилю, до того, как она изуродовала густые светлые волосы. Остригла по самый затылок, а потом и вовсе, выкрасила в ядовито-зеленый цвет.
Все могло быть иначе - сами виноваты, не перехватили, не спасли, недопоняли, не услышали...
Хватит с нее на сегодня. Хватит уборки, бессмысленных самокопаний, похожих на сдирание корки с едва зажившей раны. Лиля сейчас в далеком небесном краю - там, где нет наркотиков, боли, криков, слез - где никто не заставляет сидеть прямо, зубрить алгебру, туго заплетать косы, бряцать по клавишам пианино.
Живое - живым... Прошлое - прошлому.
Катерина вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. Кукла смотрела ей вслед, бессмысленно улыбаясь пухлыми розовыми губами.
Что бы там на самом деле ни чувствовала кукла, она всегда улыбалась...
Автор: Effi
Источник: https://litclubbs.ru/articles/75162-slishkom-dorogaja-cena.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: