В понедельник Варвара вернулась из мастерской раньше обычного. Заказчик не приехал за комодом, и она выключила станок сразу после пяти. На улице пахло сырой листвой и угольным дымом – в их районе к осени всегда начинало пахнуть углем, хотя официально топили давно не углем, а газом, и откуда этот запах брался, Варвара не знала. Она шла через сквер, мимо парикмахерской со вздутой вывеской, мимо «Магнита», мимо аптеки, где у двери курила та же продавщица, что и десять лет назад. Город за тридцать лет работы в одной мастерской стал для Варвары похож на большой комод с выдвижными ящиками, каждый из которых она знала наощупь.
В подъезде пахло варёной картошкой и влажной тряпкой. Варвара поднялась на третий этаж и услышала, как в ванной шумит вода. Павел был уже дома.
– Ты что так рано? – крикнула она, сняв плащ.
Он не ответил – видно, не услышал. Варвара прошла на кухню, поставила чайник и села у окна. За окном был их двор. Четыре пятиэтажки буквой П, прорех в асфальте больше, чем самого асфальта, и чахлый клён у мусорных баков. Варвара знала этот двор тридцать лет. Они с Павлом переехали сюда вскоре после свадьбы, в квартиру от его матери. Мать умерла в двухтысячном. Детей у них не случилось. Сначала не получалось, потом перестали ждать, а потом и вовсе забыли, что ждали.
Павел вышел из ванной, волосы мокрые, гладко зачёсаны назад. На левом виске вздулись вены – он всегда мылся слишком горячей водой.
– Слушай, – сказал он, садясь напротив. – У меня кошка завелась.
– В смысле?
– Ну, у подъезда. Трёхцветная. Встречает меня каждый вечер.
– Бродячая?
– Вроде бы. Только сытая очень. Шерсть блестит.
Варвара посмотрела на него. Павел улыбался в бороду. Эту бороду он завёл года четыре назад, когда стал замечать седину, и Варвара привыкла уже, что её муж выглядит чуть чужим, как дальний родственник самому себе. Сейчас он сидел и улыбался не ей, а какой-то кошке, которую она ни разу не видела.
– И давно она тебя встречает?
– Недели две. Может, три.
– И я её ни разу не видела?
Павел пожал плечами.
– Она как-то по часам. Я выхожу из автобуса в полседьмого – она уже сидит на бордюре. А к восьми, когда ты возвращаешься, её уже нет.
– На бордюре где?
– У нашей урны. У подъезда.
Варвара налила ему чай, достала печенье. Она смотрела, как Павел размешивает сахар, и ей стало как-то не по себе. В муже, обычно молчаливом до глухоты, появилось что-то расслабленное – то, чего она давно не видела. Как будто он кому-то был благодарен и это от него не спрячешь.
– А чего ты её к нам не заведёшь?
– Куда? – Павел удивился. – Мы тридцать лет без животных. И ты их боишься.
– Я не боюсь. Я не люблю, когда они на столах.
– Ну вот.
– Так ты её даже в руки не брал?
– Она не даётся. Гладить можно, а на руки – нет. Даже в подъезд меня не провожает. До двери доведёт и обратно.
– Обратно куда?
Павел пожал плечами.
– В темноту.
Варвара ничего не сказала. Павел допил чай, поставил чашку, поднялся и ушёл в комнату. Варвара сидела на кухне и смотрела на свои руки. Пальцы у неё были в морилке, не отмывались уже никаким мылом, жёлтые до второго сустава, как у курильщицы, только она не курила, она зашкуривала старую мебель. На подушечках были мелкие трещины от ацетона. Варвара сжала кулаки и разжала. Кошка. Трёхцветная. Каждый вечер. Тридцать лет замужем, и у него – кошка.
***
Во вторник Варвара ушла из мастерской в шесть. Пошла пешком – через рынок, мимо серого «Магнита», через трамвайные пути, мимо двух хрущёвок. На углу у своего двора она замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. На всякий случай зашла за выступ кирпичной подстанции и выглянула.
У их подъезда никого не было.
Варвара постояла минут пять. Потом из-за угла, со стороны соседнего двора, вышла трёхцветная кошка. Без всякой торопливости, как будто шла по делам. У мусорного бака остановилась, понюхала пакет, но не задержалась. Прошла через лужу аккуратно, чтобы лап не замочить. Уселась на бордюре у их урны. Хвост по лапам, голова повёрнута в сторону остановки.
Из семьдесят седьмого автобуса вышел Павел.
Кошка не сразу побежала к нему. Встала, потянулась, и только потом пошла – спокойно, навстречу, как будто они сто лет знакомы. Павел опустился на корточки. Он смеялся. Варвара не слышала, что он говорит, но видела, как он смеётся, как мальчишка, как никогда при ней. Кошка подставила голову. Павел погладил её один раз, очень аккуратно, одной рукой. Потом встал, пошёл к двери. Кошка проводила его до самого подъезда и села на верхнюю ступеньку.
Варвара вышла из-за подстанции и пошла через двор.
Кошка услышала её шаги, повернула голову. Варвара остановилась в двух метрах. Увидела – на левом ухе у кошки треугольный надрез, будто от рождения, аккуратный, без шрама. Глаза жёлтые, круглые. Зрачок такой тонкий, что его не разглядеть.
– Кис-кис, – позвала Варвара.
Кошка не сдвинулась. Но и не ушла. Смотрела на Варвару спокойно, без интереса, как сытые звери смотрят на незнакомцев.
– Иди сюда, маленькая.
Кошка повернула голову обратно к двери. Как будто ждала, что оттуда кто-то выйдет. Варвара поняла, что её тут как бы и нет. Её не прогоняют, но её и не видят. Она постояла ещё немного и поднялась в квартиру.
На кухне Павел уже ужинал. Он улыбнулся ей виновато, как будто его поймали.
– Она сегодня тоже пришла, – сказал он.
– Я видела.
Он поднял глаза.
– Ты следила?
– Не за тобой. За кошкой.
Павел подумал.
– А.
Варвара села напротив, взяла кусок хлеба.
– Паш.
– А?
– Она чья?
– Не знаю.
– Ошейника нет?
– Нет.
– Значит, ничья. Ничьи кошки так не выглядят. Она ухоженная. У неё живот гладкий. И подушечки на лапах чистые.
Павел пожал плечами.
– Может, у кого-то дома живёт. А гулять выпускают.
– Чтобы встретить тебя.
Павел долго не отвечал. Потом сказал:
– Может.
Варвара покрошила хлеб. Отодвинула тарелку.
– Паш.
– А.
– А может, ты кого-то встречаешь, а не кошку?
Павел отложил вилку. Варвара увидела – рука у него остановилась над тарелкой, как будто на полдороге забыла, зачем двигалась.
– Варя.
– Что?
– Ты правда это спрашиваешь.
– Я спрашиваю, – сказала она, и голос всё-таки дёрнулся. – Ты месяц приходишь домой и улыбаешься. Ты два года при мне так не улыбался. Я не знаю, что про тебя думать, когда ты… такой.
Павел долго молчал. Потом встал, подошёл к раковине, сполоснул тарелку. Он не повернулся к ней, и Варвара была за это ему благодарна.
– Варя, – сказал он в спину. – Кошка. Просто кошка. Иди сама посмотри. Или за мной иди. Или за ней. Сама выбери. Но это кошка.
Варвара ничего не ответила.
Ночью она плохо спала. Она не думала о кошке. Она думала о том, что её муж на пороге двух лет до пенсии научился улыбаться так, как при ней не улыбается уже тридцать. И если это кошка – то её, Варвары, в этой улыбке нет. И никогда, получается, не было.
Утром она не пошла в мастерскую. Позвонила ученице, сказала – плохо себя чувствую, закрывай сама. До вечера отмыла окна, перегладила всё бельё, два раза вымыла пол и всё это время держала в голове одно: надо пойти за кошкой. Если это кошка – у неё должен быть дом.
***
В полседьмого Варвара встала у окна. Павел вышел из автобуса. Кошка уже сидела на своём бордюре. Они сошлись ровно у урны, Павел присел, погладил её, сказал что-то, встал. Варвара видела его спину и как она улыбается спине кошки.
Павел зашёл в подъезд. Кошка села на ступеньку, подождала минуты три. Потом встала, потянулась и пошла через двор – не спеша, но без остановок. Варвара накинула плащ, схватила с вешалки шарф и выскочила.
Когда она спустилась во двор, кошка уже была у арки. Варвара пошла за ней на расстоянии. Мурка – Варвара почему-то сразу подумала «Мурка», мало ли почему, – пересекла арку, обогнула песочницу в соседнем дворе, прошла мимо горки и направилась к третьему подъезду дальней пятиэтажки. У подъезда остановилась, подняла голову. В окне второго этажа была открыта форточка, с подоконника свисал рыжий лист фикуса.
Кошка вскочила на карниз первого этажа, оттуда – на козырёк крыльца, оттуда – к форточке. Один плавный прыжок, и её не стало.
Варвара зашла в подъезд. Лифта не было. Она поднялась на второй этаж. Три двери. Одна с номером, две без. За той, что справа, за дерматином, пахло валокордином. Варвара прислушалась. За дверью мяукнули – точно так же, как мяукала у их подъезда полчаса назад, только здесь голос был мягче.
Варвара нажала звонок.
Дверь открылась без цепочки, сразу.
На пороге стояла очень пожилая женщина. Выше Варвары, сухая, прямая. Седая коса уложена набок и приколота к затылку. Лицо было покрыто мелкими пятнами, как пергамент, покрытый пятнышками от сырости. Глаза у неё были разные – один светло-серый, почти прозрачный, другой потемнее, с зеленцой. Варвара сразу это заметила и сразу заставила себя на это не смотреть, чтобы не обижать.
– Здравствуйте, – сказала Варвара. – Извините. У вас кошка трёхцветная?
Женщина не удивилась.
– У меня.
– С рваным ухом?
– С рваным.
– Как зовут?
– Мурка.
У Варвары стало пощипывать глаза, и она разозлилась на эти глаза.
– А она… каждый вечер уходит. К нашему подъезду. Встречает моего мужа.
Женщина долго смотрела на неё. Лицо у неё было такое, будто она что-то считает в уме – какое-то очень длинное число, которое давно не считала.
– Заходите, – сказала она наконец. – Я как раз чай поставила.
***
Квартира была тёплая, тесная, с низким потолком. Пахло валокордином и старыми книгами. На тумбочке в коридоре стояла фотография – молодой мужчина в галифе рядом с женщиной в белом платье, она держит его под руку. На кухне, на табурете у батареи, сидела Мурка, лизала лапу, как будто ничего не произошло, как будто к ней не пришли и не сказали, что у неё два дома.
Хозяйка поставила перед Варварой чашку, положила два пряника и села напротив.
– Нелля Степановна, – представилась она.
– Варвара.
– А муж ваш как?
– Павел Аркадьевич.
Нелля Степановна кивнула, будто подтвердила что-то для себя. Сидела минуту молча.
– Аркадий – это отец, – сказала она. – А отец Аркадия – Павел Фёдорович?
Варвара растерялась. Она никогда не держала в голове деда Павла по имени-отчеству, но имя, конечно, знала.
– Павел Фёдорович, – сказала она. – Его в честь деда назвали.
Нелля Степановна отхлебнула чай.
– Павел Фёдорович – двоюродный брат моей бабушки по отцу. Мы с вашим мужем дальняя родня. Четвероюродные.
Варвара сжала чашку. Чай был горячий, но она не чувствовала.
– Вы знакомы?
– Нет. Я его не видела ни разу. А он, наверное, про меня не слышал. У нас в семье всё рассыпалось ещё до войны, кто куда. Я сюда переехала в шестьдесят пятом, к тётке. Тётка прожила ещё двадцать лет, потом я одна осталась. И ничего про них не знала. Ничего. Шуя большая.
– А сейчас?
– А сейчас Мурка пошла.
Нелля Степановна встала, открыла шкафчик, достала жестяную коробку из-под печенья «Юбилейное». В коробке были фотографии – старые, в углах потрескавшиеся.
– Вот, смотрите. – Она положила перед Варварой снимок. Чёрно-белый, молодой мужчина в кепке, рядом женщина с серьёзным лицом. Рука его держит её за локоть, аккуратно, как будто за крыло. – Это Павел Фёдорович с женой. Ваш свёкор-дед.
Варвара взяла фотографию. У Павла никогда не было такого снимка. Дед умер, когда Павлу было три года. От деда оставался только один размытый кадр на паспорт, и Павел тот кадр даже не любил показывать – говорил, это не лицо, а пятно. А тут – целое лицо. Скулы, борода, брови. Варвара вдруг увидела, что у Павла Фёдоровича такая же складка между бровей, какая у её Павла, и эту складку не разгладить, даже если тереть.
– А я вам его отдам, – сказала Нелля Степановна. – Мне на него одной любоваться – незачем.
– Нет, что вы.
– Возьмите. У меня таких ещё штук двадцать. Я тётке помогала альбомы разбирать, она всю родню собирала, по газетам смерти читала и выписывала.
Варвара положила снимок перед собой.
– А Мурка-то?..
– Чует, – Нелля Степановна пожала плечами. – Она всегда такая была. Я её в прошлом июне подобрала у рынка. Без уха, с лишаём на спине. Врач сказал – рваное ухо у неё с рождения, так и родилась. Я её привела, помыла. Она недели две меня боялась, пряталась за унитазом. А потом пошла ко мне на колени. Когда тётя моя умерла, у неё в доме тоже была трёхцветная. Видно, это порода такая – к родне липнет.
– А она к Павлу…
– Стала уходить. В конце августа, помню, у меня форточку закрывали соседи сверху, и я решила, что Мурка просто поумнее гулять научилась. А потом смотрю – уходит ровно в шесть, приходит в восемь. Суббота, воскресенье – дома. Я подумала – может, у неё во дворе кавалер. Потом я как-то вышла за ней. Дошла до угла. Увидела, как она сидит у бордюра и ждёт мужчину с автобуса. Мужчина подошёл. Я посмотрела. И у меня всё внутри оборвалось.
– Почему?
– Он похож на Павла Фёдоровича.
Варвара посмотрела на снимок. Борода. Нос. Плечи. Да, похож. Даже то, как он стоит – одна нога чуть вперёд, как будто сейчас шагнёт.
– Я не решилась подойти, – сказала Нелля Степановна. – Мне семьдесят восемь. Я к людям с такими разговорами не хожу. Скажут – бабка сошла с ума, у неё кошка – вещун. А кошка сама ходит. Ей не надо верить. Я подумала – придёт время, кто-нибудь из них меня найдёт. И вот вы пришли.
Варвара сидела и молчала. За окном уже стемнело. Мурка спрыгнула с табурета, подошла к хозяйке и тёрлась о её тапок. Нелля Степановна протянула руку, почесала её между ушами – между рваным и целым.
– Нелля Степановна. А вы… одна?
– Одна. Тётя умерла в восемьдесят пятом. Сын в Калининграде, звонит на Девятое мая и на День шахтёра, потому что отец его был шахтёр. Внук приезжает раз в два года. Соседи хорошие, но не родня.
– А родня, выходит, напротив.
– Выходит, – сказала Нелля Степановна. – Через две пятиэтажки.
Она налила ещё чая.
Варвара просидела у неё больше часа. Нелля Степановна показывала ещё фотографии – общих прадедов, запутанную ветку, кто-то уехал в Сибирь, кто-то сгинул в войну, кто-то осел здесь, в Шуе, в домах на Завокзальной, а потом их снесли и построили эти пятиэтажки, и уже никто не помнил, где чей участок. Павел про эту родню не знал ничего. Варвара – тем более. У неё своей родни было мало – мать в деревне, и всё, – и о родне Павла она всегда думала просто: «свекровь и свёкор умерли».
– Я приду с Павлом, – сказала Варвара, поднимаясь. – Можно?
– Можно.
– В субботу.
– Приходите.
– Нелля Степановна, а Мурку… вы не отдадите нам?
Старуха усмехнулась.
– Она не моя и не ваша. Она своя. Пусть ходит.
Варвара вышла на площадку. Мурка сидела у двери, не глядя на неё. Сидела на своём месте, у своего дома. А к Павлу она приходила, как в гости.
***
Дома Павел смотрел телевизор – старый сериал про врачей, который он не любил, но всё равно включал, если Варвары не было. Она разделась, прошла на кухню, положила на стол фотографию.
– Паш.
– А.
– Это твой дед.
Павел повернулся, поднялся с дивана, пришёл на кухню. Долго смотрел. Потом сел.
– Где ты взяла?
– В соседнем дворе.
– У кого?
– У Нелли Степановны.
– Кто это?
– Это твоя четвероюродная тётя.
Павел поднял на неё глаза.
– Варь.
– Да.
– Ты это серьёзно.
– Серьёзно, Паш. Кошка, которая тебя встречает, – её кошка. Она живёт в третьем подъезде дома напротив. С шестьдесят пятого года. Она подобрала твою Мурку в прошлом году. И Мурка пошла к тебе, потому что ты похож на своего деда Павла Фёдоровича, с которым у Нелли общая бабушка.
Павел сидел и смотрел на снимок. Не на неё, на снимок.
– Варь.
– А.
– Я тридцать лет хожу через тот двор. Я у того подъезда в девяносто втором Аркадию, покойному, грузовик разгружал. Кирпич таскал. Прямо у третьего подъезда.
– Ты не знал.
– Не знал.
Он провёл пальцем по краю фотографии. У него подрагивал подбородок, и Варвара отвернулась, чтобы не мешать. Поставила чайник. Достала две чашки. Потом одну убрала, достала свою, любимую, с отколотым краем – у неё сейчас не было настроения пить из парадной.
– Паш.
– А.
– Пойдём в субботу к ней. Я пирог с капустой испеку.
– Пойдём.
– И ту рубашку, которую я тебе на пятидесятилетие подарила, надень. Ты её ни разу не надевал.
– Надену.
Он помолчал.
– А она одна?
– Одна. Сын в Калининграде.
– Возраст какой?
– Семьдесят восемь.
– Здоровье?
– Вроде ходит сама.
Павел кивнул. Он всё ещё держал снимок в руках и, не отрываясь, смотрел на лицо деда, которое до вчерашнего дня было для него пятном на паспортной карточке.
***
В субботу Варвара испекла пирог с капустой. Павел надел ту рубашку – в мелкую синюю клетку, ещё почти новую. Он давно так долго не стоял перед зеркалом. Варвара видела, как он пальцами поправляет воротник, как поправляет бороду, как вдруг, в какой-то момент, становится очень похож на человека, идущего на первое свидание.
Они пошли пешком, через арку. У подъезда Нелли Степановны Мурка встретила их, как своих. Проводила до двери, села ждать.
Варвара нажала звонок.
Нелля Степановна открыла, увидела Павла, глаза у неё чуть сощурились. Варвара поняла, что она сверяет его с фотографией деда, про себя, молча. Потом Нелля Степановна посторонилась и сказала:
– Заходите.
Они прошли на кухню. Мурка зашла следом, запрыгнула на подоконник и свернулась клубком на старом полотенце. Нелля Степановна разрезала пирог, налила всем чай. Павел держал чашку двумя руками, хотя чашка была лёгкая.
– Расскажите, – сказал он. – Пожалуйста.
Нелля Степановна рассказывала долго. Про то, как её бабка и прабабка Павла были родные сёстры. Как одна вышла за лесника, другая за фельдшера. Как одних раскидало по Сибири, других по Иванову. Как в пятьдесят шестом её отец искал какого-то Фёдора из Шуи, но не нашёл, а зря, потому что Фёдор и был Павлу прадед. Как потом все потерялись. И как она сидела одна в этой квартире с шестьдесят пятого года и не знала, что племянник ходит через её двор.
Павел слушал, не перебивая. Варвара смотрела на них двоих. Они были похожи больше, чем Павел был похож на собственного отца. Разные глаза у Нелли, длинный нос у Павла, и одна и та же складка между бровей – такая, что если тереть, не разгладится.
– Я вам шкатулку дам, – сказала Нелля Степановна под конец. – Там письма. Бабушкины. Там про вашу ветку тоже немножко есть.
Она принесла из комнаты деревянную шкатулку с треснувшим углом и поставила перед Павлом. Он не стал открывать при ней. Положил руку сверху и так держал.
– Нелля Степановна.
– А.
– Я к вам буду ходить.
– Хорошо.
– И Варя будет.
– Хорошо.
Она помолчала.
– И Мурка будет. Она своей дорогой ходит.
Обратно шли через двор. Темнело. В окнах Нелли Степановны горела жёлтая лампа. На подоконнике вырисовывался кошачий силуэт.
– Варь, – сказал Павел.
– А.
– Спасибо.
– За что?
– Ну, что пошла за кошкой. Что не испугалась.
Варвара хотела ответить, но почему-то запершило в горле, и она только кивнула.
Они поднялись в свою квартиру. Павел сел на кухне, открыл шкатулку. Письма были перевязаны коричневой ленточкой, сверху – тонкая открытка с видом Волги. Павел развязал ленту. Нижнее письмо было на жёлтой, ломкой бумаге, с обтрёпанными краями. Варвара села рядом. Читала вместе с ним. Какая-то прабабка писала какой-то сестре – просила узнать про Феденьку, живой ли он, куда пишет, а то третий год ни слуха ни духа, а матери уже невмочь. Дата – двадцать девятый год.
Павел прочитал письмо два раза. Положил ладонь на бумагу.
– Варь.
– А.
– Они ведь друг друга так и не нашли.
– Кто?
– Вот эти. Которые писали.
– Нет.
Павел помолчал.
– А мы – нашлись.
Варвара положила свою руку поверх его.
– Нашлись.
За окном у их подъезда никого не было. Мурка сегодня сидела не здесь, у другой двери, по своему расписанию. А на бордюре у третьего подъезда соседнего дома сидела трёхцветная кошка с рваным ухом и смотрела в сторону арки – как будто и туда, и сюда, и сразу ко всей родне, которая столько лет жила в двух шагах и друг друга не знала.
Павел закрыл шкатулку. Руки у него были тёплые и, впервые за очень много лет, никуда не торопились.