РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Ночь выдалась черная — хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, которые наползли с запада еще засветло, но так и не пролились дождем. Воздух стал густым, душным, пахло грозой, но гроза все не начиналась.
Только изредка где-то далеко за лесом вспухал глухой свет — будто кто-то огромный и злой ворочался в темноте, никак не мог найти покоя.
Авдотья не спала.
Сидела на лавке у окна, сложив руки на коленях, и смотрела в темноту. Стекла были мутные, в разводах, и за ними ничего не различалось — только чернота и изредка, когда ветер разгонял тучи на миг, бледный отсвет месяца, который тут же гас.
В избе было тихо.
Варька спала на полатях, свернувшись калачиком, и дышала ровно, глубоко — сном молодости, которая умеет забываться даже перед бедой.
Авдотья завидовала этой способности, но не осуждала. Пусть спит. Может, последний спокойный сон в ее жизни.
Мышь за печкой заскреблась — тонко, настойчиво.
Авдотья перекрестилась на икону, где лампадка уже догорала, оставляя за собой масляный дымок. Масло было плохое, дешевое — коптило сильно.
Но свечей не осталось, а лучину жечь не хотелось: Демьян, когда возвращался пьяный, свет в избе бесил его почему-то сильнее всего.
«Господи, упокой его душу, — подумала Авдотья и сама испугалась своей мысли.
— Не упокой, а уйми. Уйми, господи, раба твоего Демьяна».
Она сидела так, наверное, часа два. Может, три.
Время в такие ночи тянулось как смола — медленно, липко, без конца и начала.
Авдотья уже начала надеяться, что Демьян заночует у Митьки , как бывало иногда.
Но надежда была слабая — в последнее время он стал возвращаться домой всегда, даже пьяный в стельку. Будто проверял, все ли на месте.
Она услышала его за версту.
Сначала — крики на улице.
Демьян орал какую-то песню, бессвязную, злую. Потом — шаги. Тяжелые, неровные, с остановками. Он шел, спотыкался, матерился, снова шел.
Где-то залаяла собака, но сразу умолкла — будто признала хозяина.
Авдотья встала.
Сердце забилось где-то у горла, мелко, часто. Она глянула на полати — Варька не проснулась, только перевернулась на другой бок и что-то пробормотала во сне.
Шаги затихли у крыльца.
Потом — удар в дверь, такой сильный, что изба вздрогнула.
— Открывай, мать! — голос Демьяна был хриплый, с накипью.
— Слышь, открывай, кому говорю!
Авдотья отодвинула засов, шагнула назад.
Демьян ввалился в сени, ударился плечом о косяк, выругался густо, смачно.
Пахло от него перегаром, кислым потом и еще чем-то — то ли махоркой, то ли горелой тряпкой.
Он вошел в избу, остановился посреди горницы, покачиваясь.
В темноте его фигура казалась огромной — плечи подпирали притолоку, руки висели плетьми. Глаза — светлые, бешеные — нащупали Авдотью.
— Чего не спишь? — спросил он, не столько спрашивая, сколько утверждая.
— Жду тебя, Демьян, — ответила она тихо.
— Раздевайся, ложись.
— И ложись, и ложись... — он усмехнулся, шагнул к столу, оперся на него рукой.
— А где Варька?
Авдотья похолодела.
— Спит. Поздно уже, чай.
— Сп-пит, — передразнил Демьян.
Он повернул голову в сторону полатей, будто пытался разглядеть дочь в темноте.
— Пущай спит. А ты... ты давай, разбуди ее.
— Зачем? — голос Авдотьи сорвался на шепот.
— А затем, что отец пришел.
Хочу на дочку поглядеть. — Он опять усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, отчего Авдотью заколотило крупной дрожью.
— Аль не велено?
— Демьян, ты пьян, — сказала Авдотья, стараясь говорить твердо.
— Ложись спать.
Завтра поговорите.
Он медленно повернулся к ней. Сделал шаг — тяжелый, уверенный. Теперь они стояли лицом к лицу.
Он был выше на голову, шире в плечах втрое.
Авдотья чувствовала его дыхание — кислое, горячее.
— Ты, мать, того, — сказал он негромко.
— Не лезь не в свое дело. Варька — дочь моя.
Аль не моя?
— Твоя, — быстро сказала Авдотья. — Твоя, Демьян.
Но она спит. Утром...
— Я сказал — разбуди! — он ударил кулаком по столу так, что кружка подскочила и покатилась на пол.
На полатях заворочались.
— Мам? — голос Варьки, сонный, испуганный.
— Что там?
— Спи, Варя, все хорошо, — крикнула Авдотья, но голос ее дрогнул, и Варька это услышала.
Послышался шорох, скрип половиц — Варька слезала с полатей.
Босая, в одной длинной рубахе до пят, с распущенной косой, она появилась в проеме, щурясь от лучины, которую Авдотья все же зажгла — руки сами потянулись к кресалу.
Варька стояла у печи, держась рукой за угол, и смотрела на отца.
Демьян смотрел на нее
. Молча. Долго. В этом взгляде было что-то звериное — голодное, тяжелое.
Варька не отвела глаз, но побледнела так, что веснушки стали видны, как порох.
— Здравствуй, дочка, — сказал Демьян. Голос его вдруг стал мягким, почти ласковым.
— Иди сюда.
— Зачем? — спросила Варька, не двигаясь с места.
— Обнять хочу. Давно не видел.
— Ты час назад ушел, — сказала Варька.
— И обниматься мы не привыкли.
Демьян усмехнулся, но усмешка вышла кривая, злая.
— Не умничай. Иди, кому говорю.
Он шагнул к ней.
Авдотья метнулась вперед, встала между ними — худая, трясущаяся, но твердая.
— Не тронь ее, Демьян, — сказала она.
— Не тронь, ради Христа.
Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах медленно разгоралось что-то страшное — не просто злость, а давняя, копившаяся годами ненависть.
Ненависть к ней, к этой женщине, которая принесла ему чужое дитя, к этому дитю, которое каждую минуту напоминало о Гордее, о позоре, о том, что он, Демьян Жнецов, взял не девку, а гулящую, и теперь вся деревня знает, что Варька — не его кровь, хотя вслух никто не говорит.
— Ах ты, сука, — сказал он тихо.
— Ты мне еще указчица?
И ударил.
Ударил наотмашь, привычно — так, что Авдотья отлетела к печи, ударилась головой о заслонку и сползла на пол.
Варька вскрикнула, бросилась к матери.
— Мам! Мама, ты как?
Авдотья не отвечала.
Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь со слезами. Она пыталась встать, но ноги не слушались.
Демьян стоял посреди избы, тяжело дыша.
Смотрел на Варьку, которая склонилась над матерью, на ее длинные ноги, видные из-под рубахи, на косу, которая волочилась по полу.
— А ты, — сказал он хрипло. — Ты, Варька, смотри на меня.
Варька подняла голову.
Глаза у нее были мокрые, но не от страха — от ярости.
Она медленно выпрямилась, встала во весь рост, босая, тонкая, но какая-то вдруг ставшая чужой, опасной.
— Не подходи, — сказала она.
— Что?
— Не подходи ко мне, отец. И к матери не подходи.
— Ты кому говоришь? — Демьян шагнул вперед, протянул руку, чтобы схватить ее за плечо.
Варька выхватила нож.
Она выхватила его шагнув к столу. Она держала его обеими руками, острием вперед, и руки не дрожали.
— Убью, — сказала она тихо, отчетливо.
— Тронешь — убью.
Демьян замер. Сначала удивился — видно, не ожидал такой встречи. Потом в глазах его вспыхнуло что-то вроде уважения — звериного, опасного.
— Ножом на отца? — спросил он, и в голосе зазвучала усмешка. — Ах ты, змееныш.
В кого ж ты такая?
— В тебя, — сказала Варька. — В тебя, отец.
Эти слова, сказанные с такой ненавистью, вдруг отрезвили Демьяна больше, чем любой ушат холодной воды.
Он постоял, пошатался, потом махнул рукой, повернулся и тяжело опустился на лавку.
— Дура ты, — сказал он уже спокойнее.
— Дура и мать твоя дура.
Я к вам по-человечески, а вы с ножами.
Он потер лицо ладонями, зевнул широко, по-медвежьи.
— Ладно. Завтра поговорим. А сейчас спать давай.
Уморился я.
Он поднялся, шатаясь, прошел к печи, забрался на лежанку и через минуту уже храпел — тяжело, надрывно, как пила по сырому дереву.
Варька все еще стояла с ножом, глядя на отца.
Авдотья, сидя на полу, вытирала лицо подолом.
— Варь, — позвала она тихо. — Варь, убери нож.
Уснул он.
Варька опустила руки. Посмотрела на лезвие, на свое отражение в темном металле — искаженное, чужое.
— Он еще вернется, — сказала она.
— Знаю, — ответила Авдотья. — Знаю, дочка.
Варька подошла к матери, помогла ей подняться, усадила на лавку. Потом взяла тряпицу, намочила в квасе, приложила к разбитой губе. Авдотья морщилась, но терпела.
— Надо уходить, мама, — сказала Варька шепотом, чтобы не разбудить Демьяна.
— Сегодня же. Пока он спит.
— Куда уходить? Ночь на дворе.
— К Нюрке. А утром — в город. К тетке твоей.
— Ноги у меня не ходят, Варька.
— Я доведу. Потихоньку.
Нас двое — справимся.
Авдотья посмотрела на дочь, на ее решительное лицо, на нож, который та все еще держала в руке.
И вдруг поняла: а ведь справятся. Или не справятся, но попытаются. А оставаться здесь — значит, ждать, когда Демьян в следующий раз напьется и уже не остановится перед ножом.
— Собирайся, — сказала Авдотья. — Только тихо.
Они начали собираться в темноте — без света, на ощупь.
Варька натянула юбку, кофту, сунула нож за пазуху.
Авдотья набросила старый полушалок, сунула в узел краюху хлеба, спички, иконку — маленькую, медную, которую берегла с самого венчания.
Демьян храпел, не просыпаясь.
Они вышли в сени, потом во двор. Ночь обдала их теплом и сыростью — так и не пролился дождь.
Над лесом полыхнуло — далекая молния, без грома.
— Пошли, — сказала Варька, беря мать за руку.
И они пошли в темноту, к Нюркиному дому, который стоял на другом конце деревни.
А сзади оставался черный сруб избы, где на печи спал Демьян — и снилось ему, наверное, что-то тяжелое, злое, медвежье.
Гроза так и не началась. Только воздух становился все душнее, и где-то далеко, за лесом, все полыхали молнии — беззвучные, страшные, как предупреждение.
****
Ночь тянулась долго, как больная. Варька и Авдотья добрались до Нюркиного дома затемно, шли задами, огородами, чтобы никто не увидел.
Варька вела мать под руку — Авдотья спотыкалась на каждой кочке, хваталась за плечо дочери и дышала тяжело, с присвистом. Кровь на разбитой губе засохла, запеклась черной коркой.
Нюрка спала на полатях вместе с младшими братьями, но, услышав стук в окно, сползла вниз босиком, в одной рубахе.
Увидела Варьку и Авдотью — бледных, перепуганных, с узелком, — и не стала ни о чем спрашивать. Только махнула рукой: «Идите в сени, там солома».
Сама принесла старый тулуп, подушку, накрыла Авдотью.
Мать сразу уснула — сном не здоровым, а тяжелым, похожим на обморок.
Варька сидела рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрела в щель между бревнами. Там, за щелью, было черно.
Изредка полыхали молнии — все так же далеко, без грома, и от этих беззвучных вспышек на душе становилось еще тревожнее.
Она не спала.
Думала. О том, как жить дальше.
О том, что назад дороги нет.
Демьян, когда проснется и увидит пустой дом, озвереет.
Он пойдет искать — сначала к соседям, потом к Нюрке.
В деревне у него везде свои глаза и уши.
Не успеют они с матерью и до околицы дойти, как он их нагонит.
Значит, уходить надо до рассвета. Пока деревня спит.
— Варь, — шепотом позвала Нюрка, свешиваясь с полатей.
— Спишь?
— Нет.
Нюрка слезла, подошла, села рядом на корточки. Глаза у нее были круглые, испуганные, но любопытство уже пересиливало страх.
— Что случилось-то? — спросила она. — Демьян?
— Он. Пьяный пришел, мать ударил, ко мне полез.
Я нож выхватила. — Варька говорила тихо, без слез, как о чужом. — Больше мы там не останемся.
Нюрка помолчала, потом сказала:
— И правильно. Я бы тоже ушла. — Она оглянулась на дверь, за которой спали родители.
— Мать моя добрая, она не прогонит. Отлежитесь до утра, а там видно будет.
— До утра нельзя, — покачала головой Варька.
— Демьян хватится — сюда придет. Нам бы сейчас, пока темно, уйти. В город.
К тетке материной.
— Да как же вы ночью, по лесу? — Нюрка всплеснула руками.
— Волков бояться не бойтесь, волки нынче сытые, а вот дорогу не найдете.
Темно, хоть глаз выколи.
— Найдем. Я дорогу знаю — по просеке, мимо старой мельницы, а там на большак.
— На мельницу не ходите, — быстро сказала Нюрка. — Там место нехорошее. Того парня нашли... ну, помнишь.
— Нам не до примет, Нюрка. Лишь бы ноги унести.
Авдотья на полу заворочалась, застонала во сне. Варька склонилась над ней, поправила тулуп. Губы у матери были синие, лицо бледное, как мел.
«Не дойдет, — подумала Варька с холодом в груди. — Она и до околицы не дойдет, сил нет». Но вслух ничего не сказала.
Нюрка, будто прочитав ее мысли, тихо произнесла:
— Ты одна иди. Мать тут оставь. У нас схоронится, Демьян не найдет.
А ты в городе управу ищи, урядника большого, чтобы приехал и разобрался
. Ну, что он ее бьет, что на тебя зарится.
— А если найдет? — Варька посмотрела на подругу в упор. — Ты его знаешь.
Он все дома обшарит. И ваших не пожалеет.
Нюрка побледнела, но не отступила.
— Найдет — мы не откроем. Скажем, не было вас.
А ты беги.
Варька колебалась. С одной стороны, мать правда не дойдет — больная, слабая, еще и с разбитым лицом.
С другой — оставить ее здесь, одну, без защиты, зная, что Демьян будет искать и найдет, — значит, выдать мать на расправу.
Демьян не простит побега. Он Авдотью изобьет до полусмерти, а может, и до смерти.
— Нет, — сказала Варька. — Вместе пойдем. Или никак.
— Упрямая ты, — вздохнула Нюрка. — Как батька твой.
Тоже упрямый.
Варька вздрогнула от этого сравнения, но ничего не ответила.
Под утро, когда небо на востоке начало светлеть, Авдотья открыла глаза.
Посмотрела вокруг мутно, непонимающе, потом вспомнила все и села, держась за стену.
— Где мы? — спросила она сипло.
— У Нюрки, мам. Мы ушли. Помнишь?
Авдотья провела рукой по лицу, ощупала разбитую губу, вздохнула.
— Помню. — Она огляделась.
— А Демьян?
— Спит еще, поди. Нам надо уходить, пока не проснулся.
Нюрка принесла воды, хлеба, кусок сала. Авдотья поела немного, запила, и сил прибавилось — не намного, но хоть встать смогла. Варька перевязала ей голову чистой тряпицей — на лбу, где ударилась о печь, вздулась большая шишка, синяя с красным.
— Пошли, — сказала Варька.
Нюрка обняла ее на прощание, шепнула на ухо:
— Если что — назад бегите. Я вас спрячу, хоть в подполе.
— Спасибо, Нюрка. Ты настоящая подруга.
Они вышли за околицу, когда солнце только показалось из-за леса — красное, холодное, без тепла. Утренний туман стелился по низинам, пахло мокрой травой и дымом от печей, которые уже начинали топить бабы.
Деревня просыпалась — слышались голоса, скрип колодезных воротов, мычание коров.
Варька и Авдотья шли по проселочной дороге, ведущей к лесу. Варька оглядывалась каждую минуту — не видно ли погони.
Пока никого.
Демьян, наверное, еще спал — после вчерашнего его бы не разбудила и пушка.
Лес встретил их тишиной и сыростью. Сосны стояли черные, мокрые от росы. Под ногами хлюпал мох, пахло грибами и прелью. Тропа, которой они шли, была старая, заросшая — ею почти не пользовались, потому что дорога на город теперь шла с другой стороны, через большак.
— Далеко еще? — спросила Авдотья, останавливаясь. Она дышала часто, лицо ее стало серым.
— Верст двенадцать, мам. Мы к обеду дойдем.
— Не дойду я, Варька. — Авдотья опустилась на поваленную березу. — Иди одна.
Я тут посижу, а ты в город добежишь, пришлешь кого.
— Никого я не пришлю. Кого присылать-то? Урядника, который с Демьяном заодно? — Варька зло сплюнула.
— Нет, мама. Мы вместе.
Она подхватила мать под руку, почти понесла. Авдотья стонала, но шла — переставляла ноги, цеплялась за ветки, падала, поднималась. Так они прошли еще с версту.
А в это время в деревне, в доме Жнецовых, Демьян проснулся. Голова трещала, во рту пересохло. Он сполз с печи, огляделся.
Пусто. Ни Авдотьи, ни Варьки. Сначала подумал — по воду ушли.
Но печь была холодная, чугуны не греты, на столе — нетронутый хлеб.
Он вышел на крыльцо, прищурился на свет. Соседка, тетка Марфа, гнала гусей к пруду.
— Марфа, моих не видела? — крикнул Демьян.
— А они ушли вроде, — ответила та, не останавливаясь.
— Я еще затемно видела, как две бабы за околицу свернули. Думала, по грибы.
Демьян не ответил.
Вернулся в избу, натянул картуз, сунул за пояс веревку — просто так, по привычке.
Лицо у него было спокойное, даже равнодушное, только глаза — те самые, белые с красными прожилками — горели холодным, страшным огнем.
«Ушли, значит, — подумал он. — Ну и ладно. Все одно догоню.
Куда вы от меня денетесь?»
Он вышел со двора и пошел в ту сторону, где тропа вела к лесу. Не бегом, не спеша — тяжелой, медвежьей походкой.
Он знал, что нагонит. Они не могли уйти далеко — баба старая, больная. Варька сильная, но одну мать не бросит. Значит, они там, в лесу, на просеке.
И он пошел.
А в лесу, на поваленной березе, Авдотья заплакала — первый раз за эту ночь, тихо, безнадежно, закрыв лицо руками.
— Не плачь, мама, — сказала Варька. — Встань. Надо идти.
— Не могу, дочка. Оставь меня. Спасайся сама.
— Не оставлю. — Варька опустилась перед матерью на колени, заглянула ей в глаза.
— Ты — все, что у меня есть. Понимаешь? Все.
Авдотья посмотрела на нее — на это лицо, такое молодое, такое похожее на Гордея, — и вдруг нашла в себе силы, о которых сама не подозревала. Встала, вытерла слезы.
— Идем, — сказала она. — Идем, дочка.
И они пошли дальше, по лесу, прочь от Гнилых Кочек, прочь от Демьяна, прочь от всего, что было. А сзади, уже входя в лесную тень, шагал он — тяжелый, неумолимый, как сама судьба.
****
Они выбрались из леса к полю, когда солнце поднялось уже высоко.
Жара стояла лютая, воздух дрожал над землей, и далекий лес казался синим, размытым.
Варька вела мать под руку, но Авдотья почти не шла — волочила ноги, останавливалась каждые десять шагов, хватала ртом воздух. Лицо ее стало восковым, губы потрескались, из разбитой губы сочилась сукровица.
— Мам, потерпи, — уговаривала Варька. — Вон за тем полем дорога. А там и город недалеко.
Авдотья ничего не отвечала. Только мотала головой и крестилась.
Поле было ржаное — высокая, почти в рост человека, рожь стояла стеной, золотая, тяжелая от зерна. Колосья клонились к земле, и над ними вились мошки.
Дорога шла вдоль поля, узкая, пыльная, с глубокими колеями от телег.
Варька повела мать по обочине, где трава была выше и мягче.
Сзади послышался топот.
Она обернулась и похолодела.
По дороге, от леса, скакал всадник. Лошадь была гнедая, худая, с выпирающими ребрами — соседская, дядьки Егоркиной.
А на лошади — Демьян.
Он сидел в седле тяжело, неуклюже, как мешок с мукой, но лошадь слушалась и несла его быстро.
— Бежим! — крикнула Варька, дернула мать за руку.
Куда бежать? Поле — открытое, спрятаться негде.
Разве что в рожь, в самую гущу. Варька рванула с дороги в хлеба, таща мать за собой.
Острые колосья хлестали по лицу, по рукам, зерна сыпались за ворот. Авдотья упала, поднялась, снова упала.
— Брось меня, беги! — закричала она, но Варька не бросила.
Демьян спрыгнул с лошади, не доехав до них десятка шагов. Лошадь фыркнула и отошла в сторону, принялась щипать траву.
А Демьян пошел в рожь, раздвигая стебли, как зверь.
Он увидел их — не мог не увидеть. Они оставляли за собой примятую дорожку.
— Стойте! — крикнул он.
— Стой, сказал!
Варька побежала быстрее, но мать дернулась, вскрикнула и осела на землю.
Ноги отказали. Она сидела в пыли между ржаными рядами, белая как мел, и только шевелила губами: «Беги, беги...»
Варька не побежала
. Встала перед матерью, заслонила собой.
Нож был с ней — за пазухой, под кофтой. Она выхватила его и выставила перед собой, как учили — острием к врагу.
— Не подходи! — крикнула она. — Убью!
Демьян остановился. Посмотрел на нож, потом на Варьку. Усмехнулся. Он был пьян еще — не так, как ночью, но остатки вчерашнего бродили в нем, делали его злым и бесшабашным.
— Ножом? — спросил он. — Опять ножом? Ах ты, сучонка.
Думаешь, испугаюсь?
Он шагнул вперед.
Варька полоснула ножом по воздуху — наугад, не целясь. Демьян перехватил ее руку, сжал так, что хрустнули кости. Нож выпал. Варька закричала от боли, попыталась вырваться — куда там.
Демьян был втрое сильнее. Он отшвырнул ее в сторону, и она упала на колени, прижимая к груди ушибленную руку.
— Ты, — сказал Демьян, поворачиваясь к Авдотье. — Ты, паскуда.
Это ты ее настроила?
Авдотья смотрела на него снизу вверх, и в глазах ее был не страх — усталость.
Такая глубокая, что даже боли не осталось.
— Не трожь ее, Демьян, — сказала она тихо.
— Уходи.
Оставь нас.
Он ударил ее ногой в бок.
Авдотья согнулась, захрипела.
Он ударил еще раз — в лицо, в плечо, в живот.
Бил не торопясь, со знанием дела, как скот бьют — тяжелым сапогом, наотмашь.
Авдотья упала на спину, прикрывая голову руками, но он отводил руки и бил, бил, бил.
— Мама! — закричала Варька, бросилась к ней, но Демьян отшвырнул ее, как котенка.
— Не смей! Урод!
Не смей!
Он не слушал.
Он бил до тех пор, пока Авдотья не перестала кричать.
Не перестала стонать. Не перестала дышать — нет, дышала она, но неровно, с хрипом.
Глаза закатились, лицо превратилось в кровавое месиво. Она потеряла сознание.
Демьян выпрямился, вытер руки о штаны.
Дышал тяжело, но спокойно. Посмотрел на Варьку — та стояла на коленях в ржи, белая как полотно, с ножом, который успела поднять с земли.
Но рука дрожала, и лезвие ходило ходуном.
— Брось, — сказал Демьян.
— Брось, кому говорю.
Варька не бросила.
Тогда он шагнул к ней, вырвал нож одним движением, швырнул в сторону.
Схватил ее за косу, дернул вверх. Варька вскрикнула от боли — корни волос трещали, голова заломилась.
— Иди сюда, — сказал он и потащил ее через поле, к стогу сена, что стоял на меже — старый, прошлогодний, темный от дождей.
— Пусти! — кричала Варька. — Пусти, отец!
Он не пускал.
Волок ее за волосы, как тряпичную куклу. Варька упиралась ногами, цеплялась за стебли ржи, но они ломались под ее пальцами.
Она оставляла за собой примятую полосу — как след от большого зверя, который тащит добычу.
У стога он бросил ее на землю. Варька попыталась встать, но он навалился сверху — тяжелый, потный, пахнущий перегаром и железом.
Придавил ее всем телом, и она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться.
Его руки — жесткие, мозолистые — шарили по ее телу, рвали кофту, юбку.
— Не надо! — закричала Варька. — Отец, не надо!
Отпусти меня!
— Да какой я тебе отец?! — прорычал он ей в лицо.
— Нагуленная ты от другого, девка! Не моя ты кровь.
Чужая.
Варька перестала дышать.
Смотрела на него широко открытыми глазами, не понимая.
— Что... что ты говоришь?
— А то, — он пыхтел, разрывая на ней рубаху, — то, что твоя мать, сука, пришла ко мне брюхатая от Гордея из Высокого.
Я тебя, потаскуху, растил, кормил, а ты в меня ножом тыкать?
Давно хотел тебя, Варька.
Давно.
Ждал, когда повзрослеешь уже.
Варька забилась под ним, закричала — дико, нечеловечески.
Но он зажал ей рот ладонью — широкой, жесткой, пахнущей табаком и кровью Авдотьи.
— Молчи, — сказал он. — Молчи, дура.
Все равно никто не услышит.
Он целовал ее — грубо, слюняво, с силой, разбивая губы о ее зубы.
Она мотала головой, пыталась укусить, но он сжимал челюсти так, что трещали зубы.
Потом перевернул ее лицом вниз, задрал юбку, и Варька почувствовала острую, раздирающую боль — такую, что мир потемнел и рассыпался на тысячи осколков.
Она кричала в сено, в сухую, колючую труху, но крик выходил хриплым, беззвучным. Он душил ее — придавил шею локтем, чтобы не кричала.
В глазах поплыли красные круги, в ушах зашумело.
— Пустая мать твоя, — бормотал он, тяжело дыша ей в затылок. — Не родила сына мне. А ты родишь. Вот ты мне родишь, Варька. Я знаю, ты сумеешь. Родишь — и будешь жить. Поняла?
Он брал её грубо, как зверь.
Варька не чувствовала уже ни боли, ни стыда — только тошноту, подкатывающую к горлу, и запах сена, и потное, чужое тело, которое ломало ее, вдавливало в землю.
Когда он её отпустил, Варьку вырвало.
Ее выворачивало на сухую траву, судорогой, желчью — потому что она ничего не ела .
Она стояла на четвереньках, трясясь всем телом, и ее тошнило, тошнило, пока не пошли одни спазмы.
Демьян поднялся, застегнул штаны. Посмотрел на нее сверху вниз, как смотрят на сломанную вещь — без жалости, без зла, с какой-то сытой равнодушной усмешкой.
— Не кисни, — сказал он.
— Ты тоже баба, как и все.
Ничего с тобой не случилось. Куплю тебе подарок теперь.
Платок новый или бусы. Только держи язык за зубами, поняла? И не рассказывай никому. А то... сам знаешь.
Варька подняла голову. Глаза ее были красные, распухшие, но в них горело что-то такое, от чего Демьян на миг отвел взгляд.
— Ты убийца, — сказала она сквозь зубы, с хрипом. — Того парня... зуевского... ты убил.
Я знаю.
Демьян замер. Потом медленно наклонился к ней, схватил за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— А кто ему дал право про тебя речи говорить? — спросил он тихо, страшно.
— Кто дозволил?
Он на тебя, девку мою, заглядывался.
Я видел. Еще весной, у колодца. Я никому не дозволяю на мое смотреть.
— Он сжал ее лицо так, что хрустнули кости.
— Убью любого, кто позарится. Поняла? Любого. Я тебя для себя растил, Варька.
Для себя. Ты моя. От первого дня и до последнего.
Он отпустил ее, выпрямился. Оглядел поле — пустое, жаркое, безлюдное. Авдотья так и лежала без сознания в ржи, в десятке шагов от них.
— Собирай мать, — сказал Демьян. — И пошли домой.
-Хватит гулять.
-Прогулялись уже.
Он повернулся и пошел к лошади, которая мирно паслась у дороги, будто ничего не случилось.
Варька осталась одна в стоге сена. Она сидела на коленях, обхватив себя руками, и не могла пошевелиться. Низ живота горел огнем, было мокро и липко. Она опустила глаза — юбка разорвана, рубаха в крови. Ее кровь.
Она не плакала.
Не могла. Только смотрела в одну точку — на желтую сухую былинку, которая торчала из сена. И думала: «Это не отец. Он не отец.
И никогда им не был».
Мысль эта была странная — она не приносила облегчения, но что-то внутри перевернулось. Оборвалось. Демьян Жнецов, которого она всю жизнь называла отцом, оказался чужим человеком. Чужим и страшным.
— Вставай, — крикнул он от дороги. — Я сказал, домой!
Варька поднялась.
Ноги тряслись, колени подгибались. Она сделала шаг, второй — медленно, как старуха.
Подошла к матери, наклонилась. Авдотья дышала — слабо, с хрипом, но дышала. Лицо ее распухло, заплыло, узнать было нельзя.
— Мама, — позвала Варька шепотом. — Мама, вставай.
Авдотья не ответила.
Демьян подошел, отодвинул Варьку плечом, подхватил жену под мышки, как мешок, и потащил к лошади. Авдотья застонала, но не открыла глаза.
— На лошадь ее посадим, — сказал Демьян. — А ты пешком пойдешь. Дорогу знаешь.
Варька смотрела, как он грузит мать на лошадь, как затягивает веревку, чтобы не упала
. Смотрела и не видела. В голове было пусто. Только один звук — далекий, надрывный — звенел в ушах.
Это кричала какая-то птица в лесу. Или это она сама кричала, но уже не слышала.
— Пошли, — сказал Демьян, беря лошадь под уздцы.
И они пошли обратно — к Гнилым Кочкам, к черному дому на отшибе. Впереди Демьян с лошадью, на которой без сознания лежала Авдотья.
Сзади, спотыкаясь и падая, брела Варька. Босиком, в разорванной одежде, с кровавыми пятнами на юбке.
Солнце стояло в зените и пекло немилосердно. Ни облачка. Ни ветерка. Только рожь шумела за спиной — глухо, равнодушно, как шумят хлеба, когда ничего не случилось.
И никто в поле не увидел, не услышал, не пришел на помощь. Потому что поле было пустое. А деревня — далеко. А люди — они всегда далеко, когда они нужны больше всего.
. Продолжение следует.
Глава 3