Катя уезжала в воскресенье вечером. Стояла у калитки, обнимала мать, и никак не могла разжать руки.
— Ты приезжай, — говорила Юля, гладя дочь по спине. — Когда хочешь. Я буду тебя ждать.
— Приеду, — обещала Катя. — А ты звони, мам. Не пропадай больше.
— Не пропаду.
Катя села в такси (Юля настояла, чтобы не тащиться на электричке), помахала рукой и уехала. А Юля долго стояла у калитки, смотрела вслед и думала о том, как изменились их отношения. Из вертикали "мать-дочь" они превратились в горизонталь. Две женщины, которые могут говорить на равных, которые могут плакать друг у друга на плече.
— Хорошая у тебя дочь, — раздался голос Лизы.
Она подошла незаметно. Встала рядом, тоже посмотрела вслед уехавшей машине.
— Хорошая, — кивнула Юля. — Я только сейчас поняла, какая.
— Пойдём чай пить? — предложила Лиза.
— Пойдём.
Они сидели долго, говорили о жизни, о детях, о том, как трудно отпускать и как важно вовремя это сделать. Юля рассказывала о Кате, о её браке, о страхах дочери. Лиза слушала, кивала, изредка вставляла мудрые замечания.
— Ты ей главное скажи, — посоветовала она. — Что она имеет право выбирать. Даже если выберет не то, что ты бы выбрала. Главное, чтобы это был её выбор.
— Я скажу, — пообещала Юля. — Обязательно.
Она вернулась домой с лёгким сердцем. Катя позвонила, когда доехала, сказала, что всё хорошо, что она подумает над разговором, что, наверное, приедет ещё через пару недель.
И только положила телефон, как услышала шум машины за окном. Она выглянула — и сердце подпрыгнуло.
У калитки стояло знакомая машина. А из неё выходили... родители.
Мама — в своём любимом синем платье, с неизменной сумкой в руках. Отец — в строгой рубашке, с хмурым лицом.
— Ох, — выдохнула Юля и заметалась по комнате. — Чандр, там родители!
Кот посмотрел на неё с философским спокойствием: дескать, а я тут при чём?
Юля осмотрела себя в зеркале, пригладила волосы и вышла на крыльцо.
— Мама? Папа? Вы так неожиданно, без звонка.
Мать всплеснула руками:
— Юленька! Мы приехали! Посидели вечером с отцом и решили... Сами хотим посмотреть, как ты тут... Ой, а это кто? — она уставилась на Чандра, который вышел вслед за Юлей и теперь с достоинством оглядывал прибывших.
— Это Чандр, — сказала Юля. — Мой кот. Вернее, не мой, но живёт у меня.
— Кот, — растерянно повторила мать. — А почему Чандр? Имя какое-то...
— Длинная история, мам. Проходите в дом, чего на пороге стоять.
Отец молчал. Он оглядывал дом, сад, дочь — и молчал. Только брови хмурились всё сильнее.
Они зашли в дом. Мать сразу принялась оглядываться, оценивать, прикидывать.
— Тесно у тебя, — сказала она. — Это ж наш домик дачный. Никаких удобств.
— Меня всё устраивает, — спокойно ответила Юля. — Туалет на улице, вода из колонки. Я тут не в санатории, но мне нравится.
Мать покачала головой, но промолчала. Села на табурет, положила сумку на колени.
Отец прошёлся по комнате, остановился у стола, где лежали рисунки Юли. Взял один, посмотрел.
— Это ты рисовала? — спросил он.
— Я, пап.
Он долго рассматривал, потом положил обратно. Ничего не сказал.
— Чай будете? — спросила Юля, чтобы разрядить обстановку. — У меня травяной, соседка научила заваривать. С мятой, с мелиссой.
— Давай, — кивнула мать.
Они пили чай в напряжённом молчании. Юля чувствовала, как висит в воздухе недосказанность. Мать то открывала рот, чтобы что-то сказать, то закрывала. Отец смотрел в окно, на сад.
— Мам, — сказала Юля, — я тебе по телефону говорила... Про болезнь.
Мать замерла. Отвернулась к окну, но плечи её дрогнули.
— Говорила, — тихо сказала она. — Я ночей не спала потом. Всё думала... как же так? Мы же ничего не знали. Ты не говорила. Молчала. А мы... мы даже не заметили.
Голос её сорвался. Юля подошла, обняла мать за плечи.
— Я сама не знала, мам. Думала, что доживаю. И не хотела вас грузить. Вы бы начали спасать, а я не хотела спасаться. Я хотела... просто побыть одной.
— Одна?! — мать резко повернулась. — Умирать одна хотела? А мы? А отец? А Катя? Ты о нас подумала?
— Думала, — тихо сказала Юля. — Поэтому и молчала. Чтобы вы не мучились. Не знали.
Отец, до этого молчавший, вдруг поднял голову:
— А теперь? Теперь что?
Юля посмотрела на него. В его глазах было что-то новое — не злость, не осуждение, а страх. Настоящий, живой страх.
— Теперь — ничего, пап. Я здорова. Врачи говорят, либо ошибка была, либо организм справился сам.
— Как это — ошибка? — отец нахмурился. — Как можно ошибиться с таким диагнозом?
— Можно, — улыбнулась Юля. — Врач сказал, стресс мог повлиять, истощение. А я приехала сюда, отдохнула, сад посадила... И всё прошло. Может, и не было ничего. А может, было, да само рассосалось.
— Само рассосалось? — голос матери был полон недоверия. — Так не бывает.
— Бывает, мам. Со мной бывает.
Мать заплакала. Тихо, не вытирая слёз, они текли по щекам, падали на платье.
— Я думала, — всхлипнула она, — я думала, ты... что мы тебя потеряем. Что не успеем, не скажем, не... — она не договорила, закрыла лицо руками.
Юля прижала её к себе, гладила по спине, как когда-то в детстве успокаивала Катю.
— Всё хорошо, мама. Я здесь. Живая. Здоровая.
Отец молчал. Смотрел в пол, потом на дочь, потом снова в пол. Кашлянул, прочищая горло.
— Дура ты, — сказал он вдруг, и в голосе его дрожала обида. — Дура. Как можно было так? Одной, в этой глуши, с таким... А мы? Мы бы приехали. Мы бы помогли. Мы бы...
— Я знаю, пап, — перебила Юля. — Поэтому и не сказала. Вы бы приехали, начали спасать, лечить, возить по врачам. А я не хотела. Я хотела просто... пожить. По-своему. Хоть немного.
Отец посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вздохнул тяжело, по-стариковски.
— И как, получилось?
— Получилось, — улыбнулась Юля. — Я так много поняла за это лето. О себе, о жизни, о вас.
Отец подошёл, взял её за руку. Рука у него была тёплая, сухая, такая же, как в детстве.
— Ты нас прости, дочка. — сказал он. — Мы ведь как лучше хотели.
— Знаю, пап. Знаю.
Мать всё ещё плакала, но уже тише, прижимаясь к дочери.
— И чуть не потеряла тебя, — шептала она. — Чуть не потеряла.
— Не потеряла, — Юля обняла её крепче. — Я здесь. И никуда не денусь.
Чандр, сидевший на подоконнике, спрыгнул, подошёл, потёрся о ноги матери. Та вздрогнула, посмотрела вниз и вдруг улыбнулась сквозь слёзы:
— А кот-то... ласковый.
— Он мой спаситель, — сказала Юля. — Он меня нашёл, когда я совсем потерялась.
Мать присела, погладила Чандра. Кот замурчал, щурясь от удовольствия.
— Спасибо тебе, — сказала мать коту. — За дочку.
Отец кашлянул, отстранился. Посмотрел на сад за окном, на руки дочери в земле, на её загорелое лицо.
— Пойду, посмотрю, — сказал он и вышел.
Но в его голосе уже не было прежней сухости. Было что-то новое — может быть, уважение. А может, простое человеческое тепло, которое всегда было, просто не умело пробиться сквозь годы молчания и правильных слов.
Юля осталась с матерью вдвоём.
— Ну и как ты тут? — спросила мать тихо. — Совсем одна? Не страшно?
— Не страшно, мам. Мне хорошо.
— Хорошо, — эхом отозвалась мать. — В такой дыре? Без удобств, без мужа, без нормальной жизни?
— Это нормальная жизнь, мама, — улыбнулась Юля. — Для меня.
Мать покачала головой, но в глазах у неё появилось что-то новое. Не осуждение, а скорее растерянность. Она смотрела на дочь и будто видела её впервые. Загорелую, спокойную, с блеском в глазах.
— Ты похудела, — сказала она. — И загорела.
— Работаю в саду, мам. Вон, посмотри, сад какой вырос.
Мать подошла к окну и замерла. Сад цвёл — георгины, флоксы, астры. Всё это буйство красок было разбито на аккуратные клумбы, дорожки, уголки.
— Это ты? — спросила мать. — Сама?
— Сама.
Мать молчала долго. Потом сказала тихо:
— Красиво...
Отец вернулся через полчаса. Он обошёл весь сад, заглянул в огород, постоял у яблони. Зашёл в дом и вдруг сказал:
— А знаешь, Юля, у тебя тут... хорошо. Спокойно.
Юля удивилась. Отец редко хвалил.
— Садись, пап, — сказала она. — Я ещё чай налью.
Они сидели втроём за столом, и разговор постепенно налаживался. Мать рассказывала про новости в городе, про соседей, про то, что Роман звонил, спрашивал про Юлю. Отец молчал, но молчание его было уже не тяжёлым, а задумчивым.
— Юль, — сказал он вдруг, — а ты счастлива?
Юля посмотрела на него. Отец редко задавал такие вопросы.
— Да, пап, — ответила она. — Впервые в жизни — да.
Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Помолчал, потом заговорил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось с трудом:
— Мы с матерью всё думали... правильно ли мы тебя воспитали? Хотели как лучше. Чтобы ты не знала нужды, чтобы за надёжным мужем была, чтобы люди уважали. А теперь смотрю на тебя... и не узнаю.
Юля молчала, давая ему выговориться.
— Ты здесь, в этой глуши, без денег, без мужа, без перспектив. А глаза у тебя... — он запнулся. — Глаза у тебя светятся. Я таких глаз у тебя не видел никогда. Даже в детстве.
Мать всхлипнула, прижала платок к лицу.
— Мы тебя... не туда вели, — сказал отец. — Прости нас, дочка.
Юля почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она встала, подошла к отцу, обняла его. Крепко, как в детстве, когда он возвращался из командировок и она бросалась ему на шею.
— Папа, спасибо, — шепнула она. — За то, что сказал.
Мать подошла, обняла их обоих. Они стояли втроём посреди маленькой кухни, и это было важнее всех слов.
— Ты прости нас, дочка, — плакала мать. — Мы же не со зла. Мы думали, так правильно.
— Я знаю, мам, — гладила их по спине Юля. — Я знаю. Я вас очень люблю.
Отец кашлянул, отстранился, вытер глаза. Смущённо посмотрел на Чандра, который наблюдал за этой сценой с подоконника.
Они просидели до вечера. Говорили о жизни, о Кате, о саде, о планах. Мать уже не критиковала, а спрашивала, интересовалась, удивлялась. Отец молчал, но в его молчании чувствовалось уважение.
Перед отъездом они ещё раз обошли сад. Мать ахала над цветами, отец оценивающе смотрел на грядки.
— Вижу, у тебя планы серьезные, — сказал он. — Если надо будет помочь — зови.
— Позову, пап, — улыбнулась Юля— Я еще хочу беседку в саду построить, может ты подскажешь, по-мужски.
Они обнялись на прощание. Мать плакала, прижимаясь к дочери.
— Ты звони, — говорила она. — Не пропадай. И если что надо — мы поможем.
— Хорошо, мам.
Отец пожал руку, потом не выдержал, обнял тоже.
— Дочка, — сказал он тихо. — Я горжусь тобой. Хоть и не сразу это понял.
Юля смотрела вслед уезжающей машине и чувствовала, как внутри разливается тепло. Родители уехали, но увезли с собой не обиду и не тревогу, а уважение и принятие. Впервые в жизни.
Чандр подошёл, потёрся о ноги.
— Ну что, Чандр, — сказала Юля. — Кажется, у меня теперь всё хорошо.
Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и муркнул. Кажется, согласен.
***
Сентябрь в Макарово выдался золотым. Берёзы за домом пожелтели, клёны вспыхнули багрянцем, а сад Юли всё ещё держался — последние цветы, последние тёплые дни. Чандр грелся на крыльце, щурился на солнце и делал вид, что осень его не касается.
Юля сидела за столом с блокнотом и карандашом. Рисовала эскизы — просто так, для себя. Рука уже не дрожала, линии ложились ровно, краски смешивались так, как она задумывала. После алтайских гор что-то изменилось в рисунках. Они стали глубже, увереннее, взрослее.
— Юленька! — раздалось от калитки. — Ты дома?
Юля выглянула. У забора стояла Вера Петровна — та женщина, которая летом восхищалась её садом.
— Заходите, Вера Петровна! — крикнула Юля.
Женщина вошла, оглядела сад, снова восхищённо покачала головой:
— Детка, я каждые выходные сюда приезжаю и каждый раз не могу пройти мимо. Тут у тебя как в раю. Слушай, у меня к тебе дело.
— Какое? — насторожилась Юля.
— Помнишь, я говорила про свой участок? Я серьёзно. Хочу, чтобы ты сделала мне такой же сад. Ну, не такой же, а мой. Пойдём, покажу.
Она схватила Юлю за руку и потащила к калитке. Чандр проводил их недоумённым взглядом — хозяйка, ты куда без меня?
Дом Веры Петровны был через две улицы. Новый, красивый, из тёмного бруса, с большими окнами и высокой крышей. Но вокруг — пустырь. Двадцать соток ровной, как стол, земли, на которой ничего не росло, кроме редкой травы и одинокого дерева.
— Ну как? — спросила Вера Петровна, разводя руками. — Красота?
— Пока не очень, — честно сказала Юля.
— Вот! — обрадовалась Вера Петровна. — Именно! Я столько денег вбухала в дом, а вокруг — тоска. Нанимала дизайнеров, двух. Один нарисовал мне альпийскую горку с валунами — я что, в горах живу? Второй — регулярный парк с самшитом. А у нас зимы какие, ты знаешь? Самшит этот вымерзнет в первую же зиму. Короче, шарлатаны.
Юля слушала и смотрела на участок. В голове уже начинали складываться картинки.
— Тут, наверное, можно сделать красивый вход, — задумчиво сказала она. — Дорожку из камня, по бокам — цветники. А дальше, чтобы сразу не просматривался весь участок, можно посадить живую изгородь. Невысокую, чтобы было уютно.
— О! — оживилась Вера Петровна. — Уже интересно!
— А там, где солнце, — продолжала Юля, уже забыв, что говорит с заказчицей, — можно разбить цветники с многолетниками. Чтобы цвели всё лето, сменяя друг друга. А в тени — хосты и папоротники. И обязательно место для отдыха. Скамейку или беседку, чтобы сидеть и смотреть на эту красоту.
Она говорила и говорила, а Вера Петровна слушала, открыв рот.
— Детка, — сказала она, когда Юля замолчала. — Ты профессионал. Ты это понимаешь?
— Я? — опомнилась Юля. — Нет, что вы. Я просто любитель. На курсах когда-то училась, и всё.
— Так это даже лучше! — воскликнулаВера Петровна. — Те, кто дипломы купили - они шаблоны штампуют. А ты чувствуешь землю, сама вырастила сад. Этому не научиться на курсах. Это дар.
Юля растерялась:
— Но я не умею... чертежи, сметы, всё официально...
— А чертежи я тебе помогу, — отмахнулась Вера Петровна. — У меня знакомый архитектор есть, подскажет. Ты главное — придумай. Нарисуй. А я заплачу. Сколько скажешь.
— Нет, — покачала головой Юля. — Я не могу брать деньги за то, что не умею.
— Надо учиться брать деньги за свой труд! — Вера Петровна посмотрела на неё серьёзно. — Юля, ты пойми. Я могу нанять любого дизайнера с именем. Заплатить бешеные деньги. И получить красивую картинку, от которой через год будет тошнить. А хочу — живой сад. Твой. Потому что у тебя душа в этом. Сделаешь?
Юля посмотрела на пустырь, на дом, на золотые берёзы вдалеке. В голове уже крутились идеи, образы, сочетания.
— Попробую, — сказала она. — Только без гарантий.
— Договорились! — обрадовалась Вера Петровна. — Жду проект. Когда?
— Через... недели две?
— Идёт.
***
Дома Юля села за стол и долго смотрела на чистый лист. Потом закрыла глаза и представила. Входная группа, дорожка, цветники, зона отдыха, может небольшой водоём? Нет, с водой слишком сложно. А если просто декоративный ручей из камней?
Она начала рисовать.
Первые наброски были робкими, неуверенными. Но чем дальше, тем больше её захватывал процесс. Рука сама вела линии, прорисовывала детали, добавляла штрихи. Она вспоминала всё, чему учили на курсах: перспективу, цветовые сочетания, ритм, баланс. Вспоминала — и применяла, но не механически, а творчески, по-своему.
Через три часа перед ней лежал эскиз. Не полный проект, конечно, но основа. Вход, дорожки, клумбы, живая изгородь, скамейка под старым дубом. И маленький прудик — всё-таки решилась. Не настоящий, а просто углубление, выложенное камнями, с водой и водными растениями.
— Чандр, — позвала она. — Смотри.
Кот подошёл, запрыгнул на стол, ткнулся носом в рисунок. Фыркнул.
— Нравится? — спросила Юля.
Кот, кажется, одобрил.
Следующие две недели пролетели как один день. Юля рисовала, перерисовывала, считала, прикидывала. Лиза помогала советами — она разбиралась в растениях не хуже профессионального ботаника. Баба Аня подсказывала, какие сорта лучше приживаются в этих местах.
— Ты это, — говорила она, — хосты бери теневыносливые. А пионы — только в солнечное место. И не сажай слишком густо, а то через год не продерешься.
Юля всё записывала, впитывала, училась.
Через две недели она стояла перед Верой Петровной с планшетом, на котором был готовый проект. Не просто эскиз — полноценный план посадок, с указанием сортов, сроков цветения, высоты растений.
— Вера Петровна, — сказала она, волнуясь, — я сделала. Смотрите.
Она разложила листы на столе. Вера Петровна рассматривала долго, молча. Юля замерла в ожидании.
— Детка, — сказала наконец женщина. — Это гениально.
— Правда? — не поверила Юля.
— Правда. Я не понимаю, как ты это сделала, но это именно то, чего я хотела. Который год не могла объяснить дизайнерам, а ты — вот, нарисовала. Как будто у меня в голове прочитала.
Она достала телефон, набрала что-то. Через минуту у Юли в телефоне пиликнуло сообщение.
— Там деньги, — сказала Вера Петровна. — За проект. Весной приеду, будем сажать. Ты будешь руководить, хорошо?
Юля кивнула, не в силах говорить. Она открыла сообщение — на счёт упало тридцать тысяч рублей.
Тридцать тысяч! За рисунок. За то, что она любила делать с детства.
— Вера Петровна, это слишком много, — выдохнула она.
— Мало, — отрезала та. — Ты себя не ценишь, детка. Привыкай. Ты теперь профессионал.
Она ушла, а Юля осталась стоять посреди комнаты, глядя на телефон.
Чандр подошёл, потёрся о ноги.
— Чандр, — сказала Юля. — Мне заплатили. За рисование.
Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и муркнул. Кажется, он всегда знал, что так будет.
Юля опустилась на табуретку и разрыдалась.
Это были не слёзы горя, не слёзы облегчения. Это были слёзы узнавания. Той девочки, которая рисовала яблони и мечтала о садах. Той женщины, которая двадцать лет делала не своё дело. Той себя, которая наконец вернулась домой.
— Я смогла, — шептала она сквозь слёзы. — Я смогла.
Вечером она сидела на крыльце, смотрела на закат. Чандр грелся на коленях. В руках у Юли был рисунок — детский, с яблоней.
— Мы с тобой, — сказала она рисунку. — Теперь мы вместе.
В доме горел свет, пахло пирогом, который она испекла в честь первой оплаты. На столе лежал план нового сада. А впереди была жизнь — настоящая, своя, любимая.
Это 12 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь